Кислота

Как извращенный, вывернутый наизнанку, а ты дышишь им. Как ненормальный, как отрешение, как клетка, как сетка, как решето, пока ты – всегда гной. Красивый. Красивый, как последний в мире урод. Как развороченное месиво, он болен и его тошнит. Рефлексия – Атараксия. Голова превращается в кислотность, разъедается, растворяется, самоуничтожается. Живое, длящееся годами разложение. Называйте Тошнотой. Червоточина. Чума. Каракатица. Перманентное насекомое. Сволочь, мразь, мудак, уебок, эгоистичная тварь, пидорас, ебаный ублюдок, место под солнцем – место на скотобойне. Рак легких. Рак языка. Эти стены знакомы слишком хорошо. Эти люди слишком тесные. Они не любят тебя, и ты это знаешь. Они бы выжрали тебе кишки, ещё дышащему, и ты наслаждаешься этим. Они сделаны из осадков и пыли. Они являют собой отходы и помои. А ты – ты на самом дне. Ты погребен, обречен под ними. Они не любят тебя, и они это знают. Эти клички, эти прозвища, эти тела и красные волосы, все смешивается и размалывается, и спустя минуту, я уже не смогу составить полноценную картинку. Он больной. Он, блять, больной. Уж это-то я понимаю. Они – не любят тебя, и ты это знаешь. Всё, что ты умеешь – жаловаться и подыхать. Паразит. Метастаза. Стены узкие, и тесные, и зеленые, или серые. Я живу с вывернутым наизнанку желудком и прозрачными венами, я сраный дальтоник во всем, что касается чего-то, кроме меня самого. В этом классе льёт дождь за окном. Их уродливый мир, до безумия красивые слова. Этот мир – блевотина и кровь. В этой комнате за окном истекает ржавчиной дождь, а слова окислились. Желудок действительно больно. Если я открываю рот, то говорю до язв. Джерард, мальчик-порно кислотен, токсичен, и улыбается так, что хочется всадить пулю себе в висок. Я устал. Я выворачиваю на изнанку свою кожу и блюю без помощи горла и желудка, одним своим существованием. А он – восхищение, ведь из шлюхи он сразу ёбаный святой, как только на него смотрит кто-то, кроме отражения. Потому что иначе он пластиковый и пластичный, пустышка. Ничего не умеет доводить до конца. Только разрушать, только спускать курок. Пустые страницы, открытая книга. Мальчик-секс, мальчик-болезнь, мальчик-труп. Мальчик-снафф, и он это знает. Хоть они и говорят ему, он всё равно знает, он смотрит в зеркало, пока снимает свою кожу, и он смотрит тебе в глаза, пока копается в твоих кишках. Они обожают его. Громкие слова и ажиотаж, разрезанные перерезанные шрамы и рубцы. Я – не больше чем распухшие красные царапины на его руках. Я не больше, чем гной и пепел, прилипшие к стенкам его лёгких. Я не больше, чем червяк. Я игрушка игрушки. Не врите, они не ваши наркотики. Они ваш худший ночной кошмар. Это неуместно. Это не болезнь, это отклонение. Это колесование, длящееся годы. Одна твоя оболочка становится пыткой. Это не правда, но они говорят, и вы верите. Меня тошнит осенней грязью и воспоминаниями о своих сбитых в мясо ступнях. Я убегаю потому, что шевелиться нельзя, иначе – смерть. Вывернутый наизнанку и каждая новая секунда – новая смерть. Я выкашливаю остатки легких и сгустки крови ему на колени, как преданный и ненавидящий пес. Он все понимает, но когда он проламывает кости, это не услуга, а развлечение. Обливающееся ядом и разорванное в хлам сердце, сжатое в чужой руке. Это его ебаное чувство юмора. Эти слова проламывают мне череп изнутри. Я люблю. Я блюю. Когда он говорит – «наше будущее обречено на создание нового», я протираю себе связки, давясь шепотом: когда создание нового та же извращенная, искалеченная дематериализация. Даже если бы я был согласен, они – идиоты, нарекающие любые ошметки гротескной натуралистичностью. Их рты раскрываются, а я не понимаю не единого слова. Сплетающиеся в экстазе буквы отказываются складываться в слова. Они будто рыбы. Неужели, они и в правду настолько же, блять, тупые, как я? Водяные вены, спиртные вены. Сжатые губы, искалеченные, исшитые, изуродованные губы. Колючие нитки, ушко иголки. Заткнитесь. Каждое слово, которое я когда-либо слышал – лишнее. Заткнитесь. Всё цветение в гнили и помоях. Красные волосы, костлявая жилистая ледяная и серая рука впивается в моё обожженное запястье. - Забери свой ёбаный пистолет у Сладкого Принца, - он и не помнит их настоящих имён. - Отправляйся наверх, и больше не поднимай на меня свой чертов взгляд, понял? – и вишневые липкие губы растягиваются в улыбке подстилки. И взгляд, пропахший болезнью. - Я способен выколоть себе глаза, лишь бы никогда больше не видеть твоей рожи. Ты же знаешь, не льсти себе. - Знаю, но это и лестно. В развязке нет всего мира. Это недостаток концовки и её близости – локальные болезни. Я двигаюсь с промокшими насквозь костями, инфекционные мертворожденные и пророки. Неделю назад я перестал различать время суток и поэтому не знаю, было ли это неделю назад. У меня комплекс античеловечности. Мне не хватает своих легких, мне не хватает своих кишок, мне не хватает своих мозгов, мне не хватает своей крови, мне не хватает своих сухожилий, мне не хватает своих хрящей и ребер, мне не хватает своего мяса. Если в меня стреляют – пули проходят только насквозь. Джерард состоит из множества тонких хрупких костей и полупрозрачной жилистой кожи. Мальчик-болезнь, со стеклянным взглядом и пластиковыми конечностями на шарнирах. Красивый. Красивый, как последний в мире урод. - Патроны сам достанешь, не моя сраная проблема. Все те дни, что ты вставал и просыпался с дулом у своего виска. Ты обладаешь обаянием занесенного лезвия. Вырезай, перерезай.

***

Сталь натерла руку. Мне холодно и знобит. За окном конвульсирующая гроза и серый вечер. Отжитые артерии. я знаю, что они говорят о чистом героине. мама научила. даже когда взрослые рассказывают друг другу о поездке на прошлые выходные, долгах на работе, проблемах, семье, детях, родственниках, они говорят о героине. о раке и героине. Я всего лишь прикладываю дуло пистолета к своему подбородку. Имитация, но ты чувствуешь, что хоть в чем-то подвластен над собой. С великой силой нихуя не приходит. От запаха влажной пыли со стен я сглатываю рвоту. Джерард проходит в комнату, глухо хлопает дверь, пока он с лязгом запирает замки, мой подбородок опирается на дуло, а я – на жгуче ледяном грязном полу. Нереальность и незапоминание. Я просто хочу понять, болен ли я, или просто проснулся. Джерард приподнимает брови, прикусив нижнюю губу. Его глаза - лопнувшая растекшаяся кровь. - Ты делаешь это неправильно. Он опускается на колени передо мной, и заползает вбок, а затем кладет руку поверх моей на пистолет, а другую мне на шею. Он проходится по моей коже, задевая её прозрачными подушечками пальцев, и я чувствую себя так, будто вся обойма размазывает мои мозги по стенам раз за разом. - Так ты просто снесешь себе половину лица. – он откидывает волосы и наклоняется в уху, выдыхая. убери от меня свои руки, исчезни, иди к черту и просто заткнись раз, блять, и навсегда! но это – обреченность. - Смотри. – он надавливает на ладонь, и ведет дуло вниз, к шее. – Так пуля попадет в мозг. – Джерард скашивает взгляд на меня, холодные насмешливые глаза, но они всегда такие. – А ещё можно так. – и он ведет ствол вместе с моей ладонью вверх, к губам, надавливая второй рукой на шею, и пистолет проскальзывает в приоткрытый рот. Он оттягивает волосы, и я приподнимаю голову, и Джерард пропихивает дуло чуть глубже. Он наклоняется к уху: - Он заряжен? Я мотаю головой и ствол оцарапывает стенки горла. Проходит рвотный позыв, а член начинает пульсировать. Ты гниль. Ты кислота. Ты марионетка. Ты мозоль. Ты муха. Ты паразит. - Жаль, было бы интереснее. – я скашиваю взгляд. Насекомый яд. Мокрые вишневые губы мухи. Он порождение и отчуждение. Я мотаю головой, чтобы высвободить ствол изо рта, но Джерард надавливает рукой, и дуло упирается в щёку. Ты проклят самим своим рождением. Ты глуп и безобразен. Он достает пистолет изо рта, и, вцепляясь мне пальцами в подбородок, разворачивает к себе. Ты коррозия. Его глаза – мертвы и прожжены. Ты грязь. Я знаю, что он делает. Он любит цинизм и иронию. Он любит свои ночные кошмары. Он любит каждую свою сломанную кость. Сердце в мясорубке – это его ебаное чувство юмора. И поэтому он тянется к моим губам и целует, и я только понимаю, что они действительно потрескались до крови, действительно обливаются ядом. Горькая вишня. Чертов лицемер. Рот заполняется рвотой. Циркуляция крови набирает обороты невиданным ритмом, прожигая артерии изнутри. Перекрывает кислород, будто горло разорвано на куски. Всё, что у меня в этом мире осталось – это единственный вздох. Я просто трачу его – выдыхаю. и как же он ненавидит меня, если ему не страшно быть самим собой.

***

Пожалуйста. Даже не пытайтесь притвориться.

Я закрою глаза и мир перестанет существовать.