Кислота

Мне снятся марионеточные сны с омертвевшим арлекином с паутинными губами. Мне снится сам сон, а реальность сидит в подкорке подсознания: запрятанная на чердак. Мне снятся марионеточные сны и много насекомых. Мы – каракатицы. Ты – каракатица. Я – каракатица. Совесть взамен на кулечёк дрянных потрохов. Мальчики с картинок в моём воображении всегда с закрытыми глазами, потому что они всегда мертвы. Мы – тараканы. Ты – тараканий. Я – таракан. Мне снятся марионеточные сны, покрытые мухами. И в постели – клопы, и мне снится раковая опухоль: она гигантский фиолетово-красный комар. Джерард с усмешкой пересчитывает деньги, не включая свет. Пальцы скользят по рассыпчатым купюрам, он поворачивает голову на меня. - Получилось несколько наоборот, - сообщаю я – не находишь? - Ты ведь ничего им не скажешь, малыш Фрэнки? – его медовый голос окутывает пространство, а Джерард на коленях подползает к моей кровати, складывая локти на простыню. – Не так ли? - Не моё дело, если ты предпочитаешь пихать себе в рот чужие члены. – он усмехается и складывает голову набок на протянутые руки, волосы мелко рассыпаются. Звериная прогнутая до хруста спина, с позвоночником таким тонким, что он вспарывает голую синеватую кожу. Джерард приподнимается и заправляет волосы за ухо, облизывая губы. У этого – не будет имени. У этого – не будет ничего, когда оно отбирает всё. Это будет раковой опухолью. - Не будь мудаком, Фрэнки. – его манерность не уходит даже тогда, когда остаются одни кости и иголки. Он наклоняется, а горячее дыхание врезается прямо в кожу, проникает в каждую ебаную пору, и это - тошнота, маленькая опереточная королева. Я живу на таблетках плацебо, улыбаясь отражению отражения. Я живу в атмосфере вязкого СПИДА, продолжая глотать ИМИТАТОРЫ один за другим.       и как же неподдельная подделка Он делает вздох – я облит ядом, в венах – кипящий спирт. Головная боль взамен на сломанные кости и сломанные кости взамен на головную боль. вне\букв вне\контекста теряются даже лёгкие, трущиеся о рёбра в удушье, они спадают. Джерард. Джерард, мальчик-горячее-дыхание. Джерард. Джерард ночь-есть-лихорадка. Джерард – мальчик-стон. Джерард – мальчик-крик. Джерард – мальчик-снафф. Несовершенства в традициях. Традиции в несовершенствах. Каждую ночь – новое насекомое и новая смерть. Ох, деточка, твой опереточный мир выцветает. Мне снятся марионеточные сны.

***

Если он снится мне – он на сцене. быть\где\?\ему\ещё не тот порядок. я не отслеживаю. не тот порядок. я забываю отслеживать. Если Джерард снится мне – я сцарапываю кожу со своих рук. Он – подвешенный к потолку. Я говорил, что сцена? В порядке вещей, сначала в мясо конечностей врезаются нитки, и только потом он может выгнуть спину. А я – муха. Большая раковая опухоль. Фиолетовый комар. И главное – не шевелиться, иначе смерть. Когда позвоночник ломается – это правда очень смешно, кто-то заходится конвульсивным искусственным смехом, и только потом я понимаю, что это он сам. Этот силиконовый хохот заставляет черные ногти врастать в пальцы и слезать. Я – фиолетовый комар. Мальчик-снафф, у него больные, кровоточащие слизью глаза. вся эта хуева кровь или эктоплазма я не знаю не вижу не понимаю закрывает мне весь ебаный обзор на выгнутое кукольное лицо. Если волосы растут – то только вырванными клочками, на левой щеке нет куска мяса, а оставшееся серое. Импульс. Это мясо – импульс. Лопатки вспарывают кожу, он нелепо и неумело расходится по швам, и зараженные глаза брызгами лопнули, от этих капель на языке я сглатываю комковатую рвоту, но только вместе с его кожей, иначе нельзя. Его танцы слепой куклы были бы трогательными, но я всё-таки блюю себе прямо на живот. Мы – черви! в его языке. Мы – личинки! копошимся на его лице почерневшими скоплениями. А вены вздуваются, хотя их нет. Вены – медицинские, кислотные, спиртные, уродливые. Представьте картинку на киноэкране – шестьдесят кадров в секунду, вспыхивающие и затухающие, и корявая склейка, и через три минуты ваш желудок не выдержит. Под его рваные синдромные движение моя голова вскипает, а вместо извилин изнутри заботливо ласкаются лезвия. А Джерард – мальчик-балерина. Разваливающийся скелет, голая кожа, пачка, пуанты – мальчик-мудозвон. Под флуоресцентной прозрачной кожей нет ни органа с аортой, ни лёгких – только ребра и просроченная печень. Органы – пустой звук. изнутри\кости\полые. Подвернулась нога, и ослепший - крошки толчёного стекла личинками под его кожей, атлас рвется и расходится по швам, он продолжает танцевать, ломая себе пальцы. Нитка-опора обрывается, и рука безвольно падает. Мальчик-отвращение с улыбкой киноактрисы. Даже синильная кислота, которая служит ему кислородом – поддельная. Мой кислород – кровь и блевотина. Истекаю блевотиной, блюю кровью. Даже здесь, ты – изуродованный театральный реквизит. Харкать до кусочков желудка и кровавых кишок. Главное – не шевелиться. Главное – не кричать, или поперхнешься слюной и этой вязкой красной жижей во рту. Истекающий слизью и кровью мусор. А я порчу всё представление одним тем, что просто здесь нахожусь. кусок!\не в памяти\плоть плоть плоть много плоти\и мясо\вне На сцене эти нитки обрываются одна за другой. Чем сильнее он дёргается, его ноги – кровавое месиво. Когда кости рвут кожу, за ними только пустота. Когда ты раковая опухоль главное – не закрывать глаза. В пустом зале темнота, все огни на сцену. Так он повис на этой единственной хуевой нитке прямо из артерий, впивающейся в горло. Отмершие конечности безвольно повисли, кожа исходит, сочиться, истекает ядом\кровью\спермой\слепому всё равно. За каждое движение стекло оцарапывает развороченное мясо, впадины глаз – к потолку. Стоит мне начать дышать, и органы лопаются, взрыв и токсичность! – бутафория. В пустом зале – темнота, все огни на сцену. когда она оборвётся Пластиковый танец инициирует пластиковую смерть.