Закаты и рассветы

      Финник вздохнул с облегчением, когда его поезд пересек границу Четвертого Дистрикта, оказываясь все дальше и дальше от Капитолия, где у стен есть уши, а объективы камер наблюдают за каждым твоим движением. А едва транспорт замер на станции, он почувствовал, как с души упал камень.       Но выходить из поезда он не спешил хотя бы по той причине, что любил находиться в тепле. И ненавидел холод.       В этом году первые заморозки пришли неожиданно. Всего три дня назад солнце согревало, а не пряталось за серой пеленой туч, всего три дня назад ветер ласково целовал, а не беспощадно лупил колючими порывами по нежному лицу, всего три дня назад берега и пальмы не были покрыты инеем, а море — тонкой, словно невесомая шелковая вуаль, коркой льда, и никто не нуждался в теплом пальто, сапогах и шапке. Температура опустилась гораздо ниже своего обычного значения и кто-то уже называл эту осень самой холодной за последние лет эдак тридцать. Словно, прячась под мантией ноября, на земли Дистрикта-4 ступил суровый и хладнокровный февраль.       Финник, как и девяносто девять процентов жителей Четвертого, не привык к такому холоду, да еще и в ноябре, ведь обычно в это время тепло только думало о том, чтобы начать подготовку к долгожданному отпуску. Он подошел к распахнутым дверям вагона, выглянул наружу — и зябко поежился. Холодно. Очень холодно. Но не сидеть же вечность в поезде? Поэтому он, стиснув зубы и обернув шерстяной шарф вокруг шеи, шагнул вперед.       Под ногами хрустнул ледок, которым накрылись мелкие лужицы, оставшиеся после утреннего промозглого дождя. При каждом выдохе лицо обволакивали облачка пара. Финник спрятал лицо в шарф и направился по такой знакомой и родной дороге. Дороге домой.       Уши покраснели от холода. Ветер продувал насквозь, отчего по коже побежали мурашки. Пальцы окоченели. Финнику казалось, что даже кости начали замерзать. Он сжал посиневшие губы и прибавил шагу, надеясь до своего возвращения домой не заледенеть окончательно. А едва он прошел всего лишь половину намеченного маршрута, как с неба посыпались белоснежные хлопья. «Только снега для полного счастья не хватало», — сварливо подумал Одэйр, дрожа как осиновый лист. Тонкое пальто, сшитое по последней капитолийской моде, которая руководствовалась принципом «холодно тебе или жарко, главное чтоб стильно», не спасало от лютого холода, и Финник в который раз помянул своего стилиста недобрым словом.       До дома оставалось всего несколько метров. Перейдя на бег, Одэйр пулей взлетел на крыльцо и радостно перевел дух. Наконец-то. Осталось лишь повернуть ручку входной двери. Один шаг до спасительного тепла…       Над головой послышался звук. Будто что-то тяжелое медленно сползало вниз по крыше.       Финник и ойкнуть не успел, как приличных размеров пласт снега, скатившись по наклонной, осыпал его с головы до ног.       Из-за того, что большая часть льда завалилась за шиворот, Одэйр выгибался стрункой и чертыхался, как сапожник. Холодно. Слишком холодно.       Он настолько увлекся проклинанием всех и вся на свете, что не услышал, как за спиной открылась дверь.       С полминуты они просто смотрели друг на друга. Пока Энни, заливаясь румянцем, не захохотала.       На Финника нельзя было взглянуть без слез. Он дрожал, как брошенный в темном переулке котенок. Нос и щеки до красноты покусал мороз. На голове — ледяная шапка. Пальто — в снегу. Карикатуру завершал его безумный взгляд, который, пока Энни смеялась, все больше наполнялся стыдом.       И вместе с тем Одэйр чувствовал, как ему становится теплее.       — Прости, прости, — Энни перестала смеяться, понимая, что со стороны это выглядит невежливо. Она плотнее укуталась в плед, накинутый на плечи.       Одэйр улыбнулся. Даже если бы захотел, он не стал бы злиться на нее. Он просто не умел злиться на Энни.       Она привстала на цыпочки. Осторожно смахнула снежок с мокрых бронзовых волос. Легко поцеловала в ледяную щеку, при этом совсем чуть-чуть задев уголок его рта. Затем взяла его за горящую от обморожения руку и повела в дом.       ***       Отогревшись в горячей ванной и завернувшись в мягкий полушерстяной халат, Финник спустился в гостинную и неожиданно почувствовал запах корицы и имбиря.       На кофейном столике стояли две чашки с ароматным шоколадом и поднос с печеньем. Свежим, теплым, только что из духовки.       — Меня так долго не было, что в мое отсутствие настало Рождество? — Финник усмехнулся.       Энни неопределенно пожала плечами и смущенно улыбнулась.       — С тем, что творится на улице, можно… — она закусила губу и нахмурилась, пытаясь сформулировать продолжение фразы. — Ну… в общем… на улице снег и так холодно, будто уже Рождество. А ты почти никогда не бываешь дома на Рождество, так что я подумала. Неплохо было бы провести Рождество в ноябре. Ты ведь не против?       Изумрудные глаза Энни заискрились, как у ребенка, ожидающего, что его похвалят за пятерку по математике.       Финник смолк. Это правда, что он давно не праздновал Рождество в кругу лишь самых близких, что он давно не испытывал восторга от предновогодней суеты, ведь его попросту не бывало из-за статуса желанного победителя, что он давно позабыл, что это такое — беззаботно, без вмешательства Капитолия, отмечать красные дни календаря. И предложение Энни устроить Рождество раньше положенного срока его, мягко говоря, растрогало. Не зная, что и ответить, Одэйр осторожно взял девушку за руки. У Энни, вне зависимости от того, какая погода, всегда были холодные руки, которые так любил целовать Финник.       — Ты чудо.       «Мое маленькое сумасшедшее чудо».       Энни застенчиво кивнула на поднос с выпечкой.       — Я… сама испекла. Попробуешь?       Горячий шоколад приятно обжигал губы. Печенья исчезали с подноса одно за другим. В книжном шкафу нашелся потрепанный рождественский песенник. Комната наполнилась голосами, не всегда попадавшими в ноты, и смехом. Под клетчатым пледом стало тесно, так что Энни пришлось сидеть на коленях у Финниках, который не переставал держать ее за холодную ладонь.       В уголках рта Одэйра скопились крошки имбриного пряника. Энни, смеясь, осторожно смахнула их пальцем, а затем начала рисовать завитушки на щеках и остром подбородке Финника, соединяя родинки в маленькие созвездия. Одэйр улыбался от каждого ее прикосновения, такого легкого, невесомого, словно перышко.       — С ноябрьским Рождеством? — Энни, разглядывавшая море в его глазах, погладила ямочку на его щеке.       — С ноябрьским Рождеством, — Финник, наблюдавший лето в ее глазах, притянул ее лицо ближе к своему.       Тепло. Наконец-то тепло.