Закаты и рассветы

      В мире было две вещи, которые Финник ненавидел больше остальных: Капитолий и…       — Я же сказал, что не буду есть мед!       Вчера вечером он не придал великого значения кашлю, который сопровождал его на протяжении всей поездки от очередного клиента обратно домой, в Дистрикт-4. Финник бы и не задумался над тем, что заболел, если бы минувшей ночью недомогания не усилились. И без того спавший беспокойным сном, он чувствовал, как раздражены бронхи, как забиты легкие и как невыносимо тяжела голова. Его состояние до безумия напугало Энни. В ожидании врача он сгорал от стыда, пока утешал ее, что это всего лишь простуда и что на тот свет уходить он пока не собирается.       В одном Одэйр оказался прав: жить будет. Но ближайшее время придется вдвойне помучиться. И хотя лечащий врач уверял, что осень — это всегда сезон простуд и гриппа, Финник чувствовал себя последним неудачником. А то как же — на Голодных играх выжил, а сдался какому-то бронхиту.       Несмотря на то, что диагноз был выявлен на ранней стадии, когда болезнь еще не запущена, а лечение поставлено, Энни все еще была напугана. Мало-помалу она чувствовала, как все сильнее сходит с ума от тревоги. «Но что, если…». Кресте приходилось всякий раз встряхивать головой, едва ее разум захватывала эта назойливая мысль.       Правда, сейчас она больше злилась. Из-за того, что Финник, тот самый взрослый и серьезный парень, отстоявший свое право на жизнь в шестьдесят пятом сезоне Голодных игр, ведет себя как маленький ребенок.       — Да ладно тебе! Всего одну ложку.       — Нет, — чем больше Финник ворчал, тем все более надоедливым становился кашель. А чем больше Финника нервировал кашель, тем все более злой и обеспокоенной становилась Энни.       Всегда, когда осенью температура с каждым днем все падала и дни становились холоднее, когда один за другим от самых разных болячек ложились на больничный и дети, и взрослые, мать лечила Энни и ее сестер медом и травами. Лекарства себе позволяли только те семьи, что попадали в категорию обеспеченных, и семья Креста, равно как и большая часть населения дистрикта, к ним не относилась. Вот и обходились наиболее экономными средствами. Время шло и даже после победы, когда денег у Энни куры не клюют, она не отделалась от привычки лечиться травяным чаем и медом.       Чего не скажешь о Финнике. Он с детства отличался завидным иммунитетом и болел редко, но даже тех раз, что можно было перечислить по пальцам левой руки, хватило, чтобы возненавидеть мед, которым его пичкали во времена недомоганий. Он не любил приторное послевкусие, которое оставалось во рту после приема «лекарства», а еще его смущал тот факт, что все верили, будто бы с любым недугом может справиться продукт жизнедеятельности пчел. Но тогда особого выбора не было.       Ровно как и сейчас.       Больше, чем мед, Финник ненавидел только Капитолий. Капитолий, кишащий червями-правительством, словно прогнившее яблоко. Капитолий, что из года в год заставляет детей убивать друг друга ради потехи. Капитолий, что шантажем принуждает победителей, людей, прошедших игру ценой здоровья, выставлять себя на аукцион. Капитолий, что живет праздно, пока миллионы людей со всей страны борются за каждую кроху хлеба насущного. Капитолий, настолько испорченный, что даже вещи первой необходимости принимать от него стыдно.       И упрямился Финник от того, что до сих пор не решил: принять лекарства — капитолийскую подачку или мед — давнего врага детства?       Энни прекрасно это понимала. Она знала, как Финник ненавидит все, что связано со столицей Панема, даже кое-где разделяла его мнение. Но какой-то частью разума она прекрасно понимала, что некоторые подачки Капитолия, эти же лекарства, не просто полезны. Необходимы. Иначе нельзя.       Она перестала предпринимать попытки накормить Одэйра медом. Энни поставила чашу на стол, плюхнулась на кровать рядом с Финником и положила голову ему на грудь — так, чтобы их взгляды встретились. Креста чувствовала бушевавшие в ней эмоции — злость, страх, граничивший с паранойей, неиссякаемую любовь и… веселье? Возможно. Ведь с обиженными глазами, покрасневшими носом и щеками и надутыми губами Финник выглядит не столько плохо и жалко, сколько смешно.       — Ну и что мне прикажешь с тобой делать? — запричитала Энни, испепеляя Финника самым что ни на есть красноречивым взглядом.       — Не знаю. Податься в шаманы? — Одэйр хотел пошутить, но в его положении это не очень хорошо получалось. Он смотрел куда-то в сторону, не желая встречаться глазами с глазами Энни. Он понимал, что уже надоел ей со своим упрямством, и проклинал свою гордыню.       — Давай я подмешаю мед тебе в чай? — именно так Энни и сделала утром с жаропонижающими таблетками — измельчила их ступкой и подмешала в воду, искренне надеясь, что Финник не заметит. Но, даже если он и заметил, то промолчал.       — Я же сказал, что не буду мед.       — Ты несгибаем тогда, когда не надо, — Энни была готова поклясться, что сейчас ударит его. Несильно, но ударит.       — Это был комплимент? — с привычным оттенком надменности в голосе спросил Одэйр и даже чуть-чуть улыбнулся.       Креста хмыкнула.       — Между прочим, в чае мед не такой противный. Как сахар. Уж сахар ты любишь.       — Сахар — не мед.       — Да неужели?       Энни никогда не пользовалась привилегиями возлюбленной, потому что она считала, она верила, что Финник ничего ей не должен. Но ведь настают моменты, когда нужно перешагнуть через принципы, не так ли? Она придала своему лицу умоляющее выражение, чуть-чуть приподняла брови и слегка надула губы.       — Ну пожа-а-а-луйста, — с наигранной жалостью потянула Энни. Для пущего эффекта она нежно сжала его ладонь и добавила: — Ради меня.       Финник внимательно смотрел на нее и вдруг, к счастью для Энни, почувствовал, что начинает сдавать позицию. Не мог он противиться больше взгляду ее блестящих изумрудных глаз.       — Если будешь приближать свое лицо все ближе к моему, я тебя заражу, чего мне ну совсем не хочется.       — Так значит, ты будешь чай с медом? — Энни подмигнула и, не дожидясь его окончательного решения, легонько, но достаточно для того, чтобы сердце Одэйра радостно подскочило, поцеловала его в щеку, и вскочила с кровати.       ***       — Ну как?       Финник почувствовал медленно расплывающееся тепло, насыщающее жизнью каждую клеточку его измученного тела.       — Чуть менее противный. Чуть-чуть.       Послевкусие, из-за которого Финник и не любил мед, все равно присутствовало, но еле ощутимое и настолько незаметное, что по вкусу напиток действительно не больно отличался от обычного чая с сахаром. Финнику даже понравилось, правда, он не хотел в этом признаваться.       — Не хочу говорить, что я говорила… но я ж говорила! — Энни была довольна своим подвигом. Но ненадолго.       Когда она вышла из комнаты, чтобы унести посуду, Финник услышал, как Энни звонко чихнула. Он поморщился, словно от пощечины, и сострадательно-самодовольно улыбнулся.       — Не хочу говорить, что я говорил… но я ж говорил!       — Одэйр, ты дурак, — раздалось в ответ.       — Кто бы спорил.