По вере каждому

      «Нежда-а-анчик», — тянул гадкий голосок у меня в голове. Могу поспорить, в голове у остальных поселились в этот момент похожие голоса. Уж очень дружно все онемели, Посейдон себе вообще бороду в морской узел завязал.        Разве что Крон ухмыльнулся еще шире, уселся на ближайший осколок колонны, вытащил из воздуха какую-то снедь и приготовился к зрелищу. Физиономия Крона явственно говорила, что вот, сынок-то не разочаровал, изобретательный какой, в Тартаре такого не показывают.        Персефону все резко бросили держать. Еще и расступились подальше с опасливым видом — мол, мало ли что, а вдруг заразная, с таким-то супругом.         — Ты. Вызываешь меня. На поединок? — Аполлон с улыбкой покосился на родню, приглашая посмеяться, но смешков что-то не было. — Я-то думал, ты воззовешь к своему новому покровителю… Не страшно, дядя? Мне-то казалось, ты слишком трус, чтобы сражаться.         — Обычно, — коротко бросил Клим. — Бывают, знаешь ли, моменты, когда трусы перестают бояться… ты просто не видел предыдущего, племянник.        — Кто же видел? — промурлыкал Аполлон, неспешно сбрасывая с плеч божественно красивый плащ.        — Я, — признался сквозь какой-то античный хавчик Крон. Судя по физиономии Посейдона — и он знает, что бывает, когда кроткий Климушка выходит на тропу войны. По-моему, царю морей внезапно отсюда хочется быть подальше.        — Титаномахия, — фыркнул Аполлон. Если его и проняло, то ненадолго. — Сказка стариков. Никто не задавал себе вопрос — как скоро она бы кончилась, будь мы на вашем месте! Но мы проверим. На чем ты хочешь биться, дядюшка? Вернее, не так. Какое оружие ты не боишься удержать в руках? Жезла у тебя больше нет… не хочешь ли посоревноваться в стрельбе?        Радостное «гы-гы» в рядах олимпийцев потухло, когда там глянули на Посейдона. Тот изображал руками мини-сценку под условным названием «Ни-ни-ни, придурок, только не лук!»        — Охотно, — отозвался Клим и покосился на Посейдона. — Ты не рассказал им, брат? А что ж так? Неужели не сообщил, какое оружие в Титаномахию считалось оружием труса?        Аполлон немножко подрастерял дружелюбие античного Баскова. Ну да, кому приятно-то знать, что противник — тоже лучник. И что это почему-то в древние времена в грош не ставилось — наверняка по тем соображениям, что лук позволял бить с дистанции, а древним подавай реальный мордобой, чтобы кишки со всех сторон летели.        — Нет, это слишком просто, — тут же сменил тон бог стрельбы и искусств. — Преимущество за мной слишком явно… Копья? Думаю, не настолько зрелищно. Думаю, я остановлюсь на мече — схватка лицом к лицу как раз по мне… что скажешь, дядюшка?       Клим пожал плечами. Хотя и очевидно было, что если уж какое-то оружие ему не подходит — так это как раз меч.        Странно они смотрелись друг напротив друга. В смысле, когда олимпийцы щедро снабдили их щитами и мечами. Античность — вся из себя сияюще-божественная, прямой клинок и щит лежат в руках как влитые, можно хоть сейчас ваять. И Клим. В том смысле, что смотрелся он настолько неваябельно, что Алик как-то огорченно крякнул. И меч более умело, скорее всего, держал бы именно Алик.       Ну, или даже, возможно, я.        Бой был не зрелищным.        Он скорее напоминал молчаливое избиение мастером новичка: раз-два-три — у Клима оказывается царапина на боку. Раз-два-три (от каждого удара Клима так и качает) — его щит раскалывается, будто из глины какой-то сделан. Удар-попытка парировать — красивая, изящная атака Аполлона — и у Клима выбит меч, местный античный Басков ухмыляется и показывает — мол, поднимай, пока я добрый…       Олимпийцы хмыкают и комментируют вполголоса, вроде, ставки даже делают. Персефона замерла с побелевшим лицом, с которого смылось недавнее высокомерие, Крон задумчиво жует, а у Клима уже во второй раз выбит меч, и Аполлон, явно рисуясь, покалывает его — то в ногу, то в запястье… и серебро уже капает на древние плиты.       Сначала почти незаметно, а потом уколы становятся серьезнее, превращаются в легкие раны — и Клим начинает шататься, и плиты заляпываются бессмертным ихором.        А я стояла и смотрела на это. И даже не пыталась прогнать от себя чувство безнадеги. Потому что — да, Клим старался. Он даже ухитрялся атаковать — безнадежно, но хоть как-то, потому что его шатало от каждого удара противника. Он нырял в сторону, делал какие-то финты, обходил так и этак, что-то там хитрил…       Но ведь это же теперь сражался не повелитель подземного мира — с богом стрелков и искусств. Это ведь сражались — два бога. Один — стрелок и покровитель искусств, да. А второй — просто так…        Очередной прямой удар чуть не вывихнул Климу запястье.        Просто два бога, один из которых был трусом.        Меч, выбитый в третий раз, звякнул о камни. Бессильный, выщербленный — раненый, как хозяин.        Который был ниже. Слабее.        Клим упал вслед за мечом: попытался уклониться, да раненая нога подвела.        Который вообще непонятно, на что надеялся.         — Ну вот, ну вот, — неторопливо проговорил Аполлон, подходя к лежащему на храмовых плитах Климу. — Когда там заканчивается бой между бессмертными? Когда один из них признает себя побежденным. Или когда он не может подняться. Ты можешь подняться, дяденька?        Клим дышал тяжело, с присвистом. Его фигура, плиты, посеребренные божественной кровью — виделись как-то расплывчато, смутно… Кажется, это я ревела, сжимая ладонь Алика и не понимая — почему никто не помогает этому, на плитах, почему никто не помога…        — Кажется, можешь, — с сочувствием проговорил Аполлон. — Просто не хочешь. Ну что же, мой удар, конечно, не убьет тебя, но поставить точку все же…        Он поднял меч и приготовился опустить его острием вниз.        Целясь в горло.        Вскрикнула Персефона — ее там опять держали родичи, но голос ее звучал так, что молчать я не могла.        — А ну, убрал меч, скотина!        Ну да, вроде как, это было порядочным удивлением. Или что у него там на прекрасной роже изобразилось. Мне было как-то плевать. В общем-то, практически на все, кроме одного: моего знакомца, лежащего на древних плитах.        — Я слышу голос смертной? — переспросил Аполлон, а Крон начал поглощать хавчик с удвоенным оживлением. — Или это кто там… гавкает?         — С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает кап… — вот блин, чуть цитировать не начала, — Елена Кириенко. Которая, как вы сами сказали, Его. Убрал меч, кому сказано! А то я ведь могу и о помощи попросить. Как на одном кладбище — спросите Персефону. Или вообще могу с тобой — как с Цебрером.        Алик шумно вздохнул, когда я без особого напряга подвинула его в сторону. Кажись, он приготовился помирать за мою дерзость. Глупый — все равно ведь помирать, так хоть с музыкой.        И если уж честно, веры во мне в тот момент было ой как мало. Может, потому что могущество олимпийцев было слишком уж очевидным. Или потому что я понимала — не могут же нас до бесконечности просто так прикрывать.        Вот только мозг технаря подметил маленькую, крохотную детальку.        Им была нужна кровь христиан для жертвоприношения — да.        Думали ли они, что сможет сделать с ритуалом кровь мученика?        Осталось просто и безыскусно попробовать помереть за веру, а то и за ближнего своего (Климушка, я надеюсь, ты там сойдешь за моего ближнего) — и надеяться, что я смогу исправить хотя бы это. Или Алик, который умрет за меня.        — Правда? — личико Аполлона перекосилось сладострастной улыбочкой, и почему-то начало пониматься, почему некоторых языческих божков считали демонами. — Ты хочешь начать маленькую войну прямо сейчас, смертная? Ну же, давай, взывай — и мы посмотрим, что пошлет тебе Он в тот момент, когда я…       Оказалось, они быстро перемещаются. Божки. Прямо-таки — моргнул, а он уже в двух шагах от тебя, мечом замахивается. И времени нет ни на развесистый монолог, ни даже на молитву, есть только на простое, сухое «Господи…» — и нужно надеяться, что и так сойдет.        А меч — он движется вперед вроде как неотвратимо и очень нацеленно, и замирает, только встретив на своем пути плечо. Не мое, правда.        Клима.        Они все-таки очень быстро перемещаются, эти божки, когда захотят…        — Дядюшка? — озадачился Аполлон и дернул меч к себе, отпрыгнул на пару шагов, занял позицию для боя — свеженький, сияющий прямо. — Ты, оказывается, мог подняться. Жертвуешь собой ради смертной? До чего ты опустился! Или она для тебя так важна? Нет, правда, если ты сейчас опять опустишься на землю — я тебя даже и не трону, ведь видно, что бой ты проиграл. Я предпочту смертную: она меня разозлила. Смертные! Страшитесь же олимпийцев и своей участи!        Клим не ответил. Он не слушал.        Он вообще-то возник спиной к племяннику — то есть, лицом ко мне.       И смотрел теперь на нас — на меня и подбежавшего Алика, улыбаясь высеребренной ихором улыбкой.        — Не надо, Клим, — попросила я тихо, потому что видела, как живо сбегает серебристая струйка по его пальцам из разрезанного плеча.        Он улыбнулся шире и светлее. Шевельнулись губы, складывая слова — перед тем, как он обернулся и с той же улыбкой шагнул навстречу Аполлону, поднимая выщербленный, изрезанный меч.        — Поте-де фовунтаи. Не бойтесь.        Две улыбки столкнулись, и два меча, и два чего-то еще — чего-то самого важного, непонятного, неосознанного… две фразы? Две… веры?        Столкнулись, разродились скрежетом металла, пролились хохотком языческого божка.        — Так и должно быть, дядюшка. Ну, что я тебе говорил?        Меч Клима лежал в осколках. Сам он вытирал порезанную одним из осколков щеку — безоружный. Аполлон смеялся и мотал головой — казалось, вот-вот вычитывать начнет.         — Ну, надо же, дядюшка. Так любишь смертных, что готов уподобиться им. Что с твоим ихором, дядюшка? Почему он такого странного цвета?        Медленно набухают, падают с пальцев гранатовые зерна — сыплются частой россыпью, расплываются по плитам, льются туда, куда недавно пролилось серебро.        Алым окрашивается дурацкая майка с оригинальным принтом. Алое пропитывает джинсы, взятые напрокат — античные одежды исчезли…        Алое ползет по щеке, смешиваясь со слезами.        Он стоял, глядя в высь — так, словно собирается опять разговаривать с кем-то, с кем у них очень сложные отношения, и в горсти у него была теплая, живая, алая жидкость — кровь смертных.        А на глазах — слезы, хоть я этого и не видела.       Олимпийцы молчали и не двигались, и челюсть Крона замерла в полужевке.        — Смертный, — презрительно выплюнул Аполлон. Коротеньким словом выразил все, что думал. Все это самое: «Ты теперь прах под моими ногами, я тебя презирал, но ты был хотя бы из нас, а вот теперь предал это и стал тем, ничтожнее кого нельзя уже и быть». — Ну что ж, я могу хотя бы…        Меч дернулся вперед со свистом — взвизгнул, опал в прах, не коснувшись плеча, из которого вытекало алое, горячее. Аполлон прошипел ругательство, и в его руках объявился лук — серебряный и искрящийся.        Но золотая стрела дрогнула в полете и улетела искать другие мишени.        — Смертный, — тихо выговорил Клим. — Что ты можешь сделать смертному? Ты мне не бог. Я в тебя не верю.        У Аполлона дрогнуло и перекосилось лицо. Он закричал что-то — неразборчивое, древнее, поднял лук, посылая еще и еще одну стрелу, в нашу сторону, в сторону Клима…        Стрелы летели и брызгали, расшибались о воздух солнечными лучами. Пустыми, нестрашными. Не бойтесь.        — Я теперь Его, — шепотом договорил Клим, и ряды олимпийцев померкли и будто бы сдулись.        Он подошел к алтарю, не обращая внимания на ставшего столбом Аполлона. Положил пальцы на камень, обагряя его кровью.        Заговорил ясным, спокойным, размеренным голосом:        — Предел останется запечатанным навеки. Я закрываю его. Пройти сможет лишь тот, кто захочет последовать по моему пути.       Мне показалось, он все же взглянул в тот момент туда, где стояли олимпийцы.        Персефона, от которой все в очередной раз отпрянули, молчала. Может, у нее подрагивали руки — так, словно она хотела протянуть их ему вслед. А может, у меня просто слишком все плыло в глазах.        Остальные олимпийцы тоже ничего не добавили — смотрели то ли с замешательством, то ли с ненавистью.       Только Крон вдруг сложил руки в аплодисментах и проговорил:        — Хорошо сделано, сын.        Клим не ответил. Так, словно донеслось — из дальней дали.       Из прошлого.        Потому что храм начал дрожать и истаивать на глазах, и пятна на алтаре — крест, нарисованный кровью, полыхнули особенно ярко, впитываясь в камень, и фигуры олимпийцев тоже пропали в неясной дымке.        Я не успела увидеть, протянула ли она все-таки к нему руки.        Клим просто стоял, опершись на алтарь окровавленной ладонью — и смотрел на них, пока они не пропали.        Запечатывая Предел и смертной кровью, и смертными слезами.