По вере каждому

      Он смеялся.        Нет, серьезно, когда я вытащила из своей сумочки бинт и перекись водорода — теперь уже смертный Клим заржал в голос. Правда, ненадолго, потому что почти сразу же сполз, опираясь на алтарь.        Но все равно хихикал, пока я его бинтовала, зараза.       Ну, то есть да, так оно и выглядело: полуразрушенный храм, заросший, ушедший в древность. Темный, влажный крест на том, что было алтарем. Прислонившись к алтарю сидит Клим, я в лучшем своем генеральском стиле командую: «Алик, быстро нарыл мне жгут! Плевать, где ты его нароешь, откромсай от футболки. Да какая мне разница — чем, вон, возьми этот нож жертвенный, как его, и отрежь!» А Клим хихикает, потому что ему-то делать уже больше ничего и не надо. Разве что слушать мои высказывания, типа: «Эй, давай терпи, рана у тебя серьезная только одна, в плечо, но я вообще не в курсе, как и что тут бинтовать, так что сейчас тебе, наверное, станет хуже».        — Бинт в дамской сумочке, — наконец уточнил Клим. — Нет, мне действительно понятно, за что тебя выбрали. Он у тебя там все время лежит?         — Не-а, — сказала я, наматывая на рану очередной виток бинта, — я его туда засунула после нашего с тобой возвращения с кладбища. Ну, помнишь, когда тебя отделали, а я еще с лопатой… в общем, что-то мне подсказывало, что в сумочку с таким спутником надо всю аптечку пихать. Но вся не влезла. Не больно?        — По сравнению с олимпийским лекарем, ты милосердна. Я не рассказывал тебе, как Пэон решил доказать олимпийцам пользу промываний?        — Поговори мне тут, — свирепо приложила я и завязала бинт двойным морским.        Клим, который как-то не спешил приобретать сияние нимба над головой, фыркнул. Прикрыл глаза — в них больше не было лукавой древности веков. Они были ясными и светлыми.         — Хватит, кирие. Я не истеку кровью из оставшихся царапин. Нет, это не бравада бывшего бессмертного, — я открыла рот, чтобы рассказать этому самому бывшему о том, что такое заражение крови, но он выговорил тихо: — Лучше давай сделаем что-нибудь более полезное. Попрощаемся, например.        Тут меня подергал за рукав Алик, я повернулась и обнаружила в паре шагов от меня худощавого мужчину в потрепанном плаще и с музыкальным футляром. Тонкое лицо, ранняя проседь.        Мне захотелось влезть на какое-нибудь дерево, но рядом торчал только Алик, а на него влезать при нашей разнице в весе было заведомо бессмысленно.        Шарахнулась я знатно, и тихое «Радуйтесь» от ангела смерти мне особого счастья тоже не подарило.        — Вы за ним? — спросила я почти сразу же. — Но ведь он же… он же…        — Живой, — договорил Клим от алтаря. — Зачем ты здесь, ангел?        — Крылья могут понадобиться не только чтобы уносить жизни, — тихо отозвался тот, кого раньше звали Танатом. — Вестники не всегда выполняют одну и ту же работу. Иногда поручения бывают радостными. Я приходил ко всем, которые выбрали ту же дорогу до тебя. Чтобы помочь.         — Добрый знак, — пробормотал Клим. — Мы поговорим с тобой, да. Я немного устал, но поговорим обязательно. Только детишек сначала нужно вернуть на место. Я ведь их в Грецию притащил, а здесь, без виз и без денег…        Ангел, посланник, смерть или кто он там — понимающе кивнул.        — Постой, — вдруг опомнилась я, — Клим, а ты разве с нами не идешь?        — Ну, ведь и в Греции же много храмов, — долетел от алтаря тихий ответ. — И я… хотел здесь побыть еще. Немного подожду. Еще немного. Понимаешь? Если она вдруг решится…        Я посмотрела в его глаза — глаза человека. Кивнула.        Я понимала.        — Прощайтесь, — тихо обронил Танат.        Первым прощался Алик, их разговора с Климом я почти и не слышала. Поскольку отошла и решила не мешать. Алик, правда, как-то неловко на меня оглядывался. Наверное, опасался, что могу услышать.        Но до меня так ничего и не донеслось, до того момента, как я не подошла к Климу сама.        Помолчали.        — Конечно, увидимся, — сказал он вдруг. — Какие могут быть вопросы. Ты ведь так и не показала мне ваши храмы. И камешки по Ладожскому озеру пускаются на редкость хорошо.        Я проглотила ком в горле. Так и стояла — смотрела на него сверху вниз, и все сильнее жалела, что я не филолог. Эти-то, наверное, всегда знают, что говорить.        — Что будешь делать?        — Найдется. Ты же, наверное, понимаешь, что смертность — лишь начало. Что путь, который ждет… — он слабо развел руками, показывая, что путь этот — ого-го. — И мне придется перестать красть у карманников. И думать о соблазнах. Но у меня теперь хоть выбор есть. Что скажешь, а?        Я улыбнулась. Сняла с шеи мамин подарок — крестик на серебряной цепочке.        Наклонилась и накинула на шею Клима и тихонько прижалась к пылающему лбу.        — Не бойся, — сказала я. — Ты теперь не один.        — Я еще не заслужил, — пробормотал он, смущенно касаясь крестика. — И не прошел крещение.        — Уверена — Он поймет.        — Попросишь за меня как-нибудь?        — А ты — за меня?        К чему были эти вопросы? И он, и я знали, что будем просить друг за друга.        И когда я уже отходила к Алику — я услышала вдруг еще просьбу от Клима.        — Кирие… если вдруг… попроси и за нее. Чтобы она однажды поняла. Ладно?        — Ладно, — сказала я.       Вышло так, что это было последнее, что я ему тогда сказала.       Потому что вокруг нас — меня и Алика — словно сомкнулось что-то белое, светящееся, мягкое…        И на сетчатке у меня так и отпечаталось: окровавленный мужчина прислонился спиной к ветхому камню алтаря - поза полна ожидания. Рано поседевший музыкант в плаще остановился рядом, опершись на камень ладонью.       — Я подожду вместе с тобой, — словно бы говорит он, — Он научил меня верить в лучшее.        А потом я моргнула и почти сразу услышала голос Алика:         — Эй, Лен, слышишь? Мы опять в Питере, вроде. То есть, под Питером. Все, можешь открыть глаза, не бойся.        — Знаешь, Алик, — задумчиво сказала я, открывая глаза. — А я как-то теперь вроде и не боюсь.