По вере каждому

Проходная главка с кучей недоговоренностей, прощения просим. В следующей — предупреждаю: много разговоров-пояснений и христианской философии. Зато выяснится, как Аида угораздило, собственно) Из нового: в Жжшечке будут выкладываться иллюстрации к этому и другим фикам, а также к роману, заходите смотреть http://steeless.livejournal.com/ Дела, вроде как, начинали понемногу налаживаться, но налаживались как-то криво и страшновато. По-античному. Мы сидели на скамейке и опять ожидали автобуса. Из рук у меня торчал спеленутый веревкой и засунутый в пакет трехголовый мопсик, издающий задушенные, но жуткие звуки. Я была мрачна, мопсик зол, Клим веселился, прохожие ненавидели нас за издевательство над собакой. Куда ехать — мы не имели понятия. Потому что оставлять мопсика где-нибудь здесь, даже в связанном состоянии — было бы все равно что… — Ты читала про ящик Пандоры? — малорадостно осведомился у меня Клим. Я читала. И еще мне как-то сильно не хотелось выпускать вот это у себя в квартире. Я и так-то недолюбливаю собак, а особенно мопсов, а особенно мопсов с ядовитой слюной, адски горящими глазами и пропастью в брюхе. — Этот твой котел, — сердито сказала я, — он слабеет, что ли? Клим старался ко мне особенно близко не придвигаться. И не заглядывать в пакетик, откуда слышалось подозрительное «Гррр». Переговариваться приходилось почти через всю скамейку и под взглядами жаждущих собачьей свободы прохожих. — А? — отозвался задумчивый Клим. — Наверное. А может быть, чудовищам проходить легче. Они же все-таки не боги. Может, их не выбрасывает обратно. — Здорово, — сказала я упавшим тоном, — то есть, нам на голову того и гляди скинут Ехидну, Химеру, Медузу… — Не-е, они же мертвые, — не согласился бывший глава античной подземки. Потом подумал и тоже понизил тон: — Вот Ламию или Эмпузу могут. Или какую-нибудь из гидр. Или… На скамейку между нами уселся средних лет мужчинка малость бомжеватой наружности. Устало ссутулился, уткнул лицо в ладони. Я почему-то обрадовалась: не надо было слушать, кого нам еще могут подбросить из золотого века мифологии. Радость длилась недолго: Аид замолкать и не подумал. — Ну, с таким хранителем мне-то особенно ничего не грозит. Я скорее беспокоюсь за… случайные жертвы: не у всех может быть твоя защита… — Защита?! — вскипела я. — Крестик?! Слушай, Климушка, если ты принимаешь меня за по ошибке не постриженную в монахини высокодуховную особу — то заруби себе на носу: это не так! И… и даже это — это подарок! И верующей я себя назвать не могу, так что… Мужичок как-то странно хмыкнул в ладони (я его понимаю — такой разговор…). Клим по другую сторону скамейки вздохнул. — Не сбрасывай со счетов пути провидения, кирие. Здесь все делается не только по нашей воле. Как мне называть тебя теперь, ангел? Он произнес это почти без перехода, ровным и дружелюбным голосом, но у меня что-то похолодало внутри, когда я увидела, как мужчинка по соседству распрямился, потер ладонями усталое лицо со щетиной трехдневной давности, и ответил тихо: — Настолько ли уж важны имена? Можешь звать предателем. Перебежчиком. Нерадивым слугой, перешедшим на сторону врага. Трусом. — Это вообще-то обо мне, — заметил Клим негромко. Помолчал, добавил: — Ты не сменил цвет крыльев. — Не на земле. Меняю, когда дома. — Дома? Уголок губ тихо приподнялся, подтверждая: ага, дома. Где-то дома. Я соображала в этом разговоре очень мало, но на всякий случай держала мопсика изо всех сил. Да он и не вырывался. По-моему, он прикинулся безвременно почившим в объятиях веревки. Я осторожненько, искоса рассматривала профиль человека на скамейке. Он был не очень-то ангельским, этот профиль. Тонкое, преждевременно состарившееся лицо, щетина, усталый прищур глаз, наползающие на лоб светлые пряди, густо разбавленные пепельной сединой. Да и если в целом посмотреть — плащ потрепанный, джинсы потерты, кеды какие-то забавные, ярко-зеленые и с надписями. И футляр — то ли для скрипки, то ли для инструмента поуже. То ли уличный музыкант, то ли обедневший преподаватель… — Я… искал тебя. Ты явился поэтому? — Вестники не бывают бывшими. Они бывают — чьими-то. Как и голоса. Я вестник и голос, как прежде. Спрашивай. Голос Клима — Аида — был странным. Он как-то скомкался и упал до трепетного, тревожного шепота. — Это… возможно? — Да. — А… остальные? — Да. — Все, кто хотел? — Все, кто не свернул с намеченного пути. Клим молчал еще три секунды, потом прошептал: — Что нужно сделать? Ангел — хотя есть у меня нехорошие подозрения на этот счет — повернулся так, чтобы посмотреть на моего гостенька. Почему-то мне показалось — это был довольно однозначный взгляд. Что-то вроде: «Ну, ты вообще-то и без того в курсе. Или притворяешься?» — Закрыть ее, — тут же сказал Клим, - да, я уже понял. Всё? Нет, конечно, не все. Не закрыть, запечатать навеки. У меня не получится. Я не знаю, как. И даже если я только подойду к разлому… — Что случится тогда? — Ты знаешь. Хотя нет, ты же, наверное, уже не знаешь. Ты скажешь — все равно все по воле Его… Вестник пожал плечами. — Не забывай о собственной воле. Есть очень малое из того, что не мог бы человек — и не могла бы его вера. — Но я не человек. И понятия не имею — как… хоть ненадолго… Хоть ненадолго. Он замолчал. Чей-то там вестник вернул голову в прежнее положение. Теперь он опять рассматривал проезжую часть. Мне до зуда и одури хотелось вмешаться, но держало что-то. Всяко уж понадежнее веревок, которыми я спеленала мопсика. Клим потирал лоб, пару раз порывался спросить что-то — и обрывал себя. Будто у этого его старого знакомого был лимитированный запас фраз. Или будто знакомый был джинном, выполняющим только три желания. Тогда вестник заговорил сам, чуть приподняв футляр и указывая влево. — Хоспис. Один из местных. Скажи, когда ты искал меня возле больниц — ты заходил внутрь? Если бы зашел — ты увидел бы: они не стали меньше плакать и меньше кричать. И их родные не стали горевать меньше. Скажи, переменилось ли что-то за века? Они пугают этим детей. Проклинают разлуку. Просят пощады. Моего имени нет в их книгах, и лица не изображают на фресках. Впрочем, вестнику не по чину. — Тогда в чем разница? Есть ли разница? — Во мне, — просто сказал ангел и уселся на скамейке, поудобнее, прошуршав невидимыми крыльями. — Не слепое орудие. Не острие рока. Проводник и ключ. А тебе ли не знать, что ключ, который запирает двери, может ее и открыть? Или… — Я понял, — тихо откликнулись с другой стороны скамейки. Устало как-то. Дальше зазвучала уже греческая речь — от души надеюсь, что не ругательства. А то ведь нахватаюсь, буду мопсиков пугать. Или кого они там нам еще подкинут, из античности. — Спасибо за подсказку. Поведаешь нам что-нибудь на прощание? Из секретов своей новой стороны? — Вам? — вестник качнул головой и только сейчас взглянул на меня. Хотя я бы могла и отказаться от этой высокой чести. И вообще… Усталый, чуть рассеянный взгляд скользнул, просветил насквозь мимоходом. Я не запомнила цвета глаз, запомнила выражение — будто на знакомую посмотрел. С которой доведется повстречаться. — На самом деле смерти нет, — тихо, отчетливо и успокаивающе донеслось до меня, и с опозданием я поняла, что отвела взгляд и пристально вперилась в лиловеющее на горизонте небо. Вестник, или ангел, поднялся со скамейки, кажется, тронул Клима за плечо, шепнул: «Не бойся!» — сделал шаг и мгновенно растворился в толпе у остановки. Или, может, в воздухе. Мне еще показалось — мелькнул салатовый кед в отдалении…, но это явно уже показалось. Почему-то сжимало горло и дико хотелось пить. Еще больше хотелось стукнуть Клима мопсиком. Хотя ему ж, наверное, и так не особенно хорошо. Хотя нет, ему было вполне себе хорошо. Бывший подземный царь мечтательно вглядывался в горизонт — тот самый, лиловеющий на линии крыш. С задумчивой полуулыбкой на лице, будто услышал самое нужное и самое важное. Мне очень не хотелось высказывать то, что я угадала по тому самому, мимолетному взгляду. — Он… — тихо просипела я. — Смерть, да, — откликнулся Клим, не потеряв ни миллиметра улыбки. — Не знаю, как его зовут сейчас. Я в свое время звал своего вестника Танатом. — Ну, и… — Ну, и ты должна была бы понять: уже почти двадцать веков он далеко не мой вестник. Он вскочил со скамейки, бодро потянулся, покосился на молчащий сверточек в моих руках и добавил жизнерадостно: — А где бы нам поискать приют? Потому что у меня такое ощущение, что обратно к тебе нам вряд ли можно.