По вере каждому

Если я не читаю то, что вы написали, не комменчу и даже сама не пишу — я все равно пока жива, и на Беларусь не упал огромный картофельный метеорит) Аффтор решил выпускать «Любимчика» в книге и теперь маньячит. Аффтор просит понять и простить) Если вы когда-нибудь решите сообщить кому-то о всевозможных ранганёках, апокалипсисах и армагеддонах, у меня к вам есть единственная просьба: не надо этого делать за утренним чаем. Очень портит настроение. Озарения типа «Нанималась найти какого-то античного типа, а меня тут мир спасать подписывают» не улучшают аппетит, сами понимаете. Аид с философским видом утер заплеванное чаем лицо. — Ну, может, не совсем конец света, — оптимистично сообщил он. — Может, они угробят пару сотен тысяч — и успокоятся себе на радостях! Хотя у меня по поводу родни есть маленькие сомнения: мелочами они не маются. Если уж кто чего задумал — Грецию они как минимум встряхнут как следует. — Да за что же это? — уныло вздохнула я. Аид оскалился и вежливо пояснил, что это вопросы веры. И вообще, явственно не всем олимпийцам понравится, что их алтарей и в помине-то нет, а есть… — Ты вообще знаешь, сколько храмов Единого в Греции? — Сидел бы ты… в Греции своей! — простонала я, поднимаясь из-за стола. Влезать в противостояние чьих-нибудь вер никак не входило в мои планы. — В общем, я так понимаю, что это смертельно опасно, ибо эти твои олимпийские сородичи как-то не особенно благоговеют перед смертными. — Ага. — И в награду я получу только кошмары и чувство глубокого морального удовлетворения. — Возможно, еще прозрения и духовное совершенствование, — посулили мне. — Но ты все равно с меня не слезешь? Несколько секунд на меня из глаз гостя смотрела лукавая древность. Затем он пожал плечами и встал, основательно упихивая в карман бутерброд. — Кирие, я все время забываю о свободе воли. Об этом и на Олимпе-то часто забывали. Так что если я сейчас пожму тебе руку, поблагодарю за сцену с лопатой и скажу, что было очень, очень приятно познакомиться… …а потом ко мне регулярно будут наведываться гости из античного котла. Уничтожать мои продукты, рассуждать о моей внешности и интересоваться:, а я не нашла одну старую скотину, которая как-то сбежала камешки по воде пускать? — Надеюсь, по храмам ты меня все-таки не потащишь, — обреченно сказала я, поднимаясь. — Ладно, чем могу, до некоторой степени… — Он в тебе не ошибся! — расцвел гостенек, покоробив меня покалеченной улыбкой. — Но по храмам — это мы все-таки в другой раз. Как-нибудь, когда разберемся с моими семейными проблемами, да? Честное слово, я прекрасно понимала, на что себя подписываю. Более того, еще со вчерашнего дня уяснила, что а) сведений мне не дадут никаких, б) если какие-то и дадут, то вытаскивать их придется под пытками, в) этот тип и под пытками так соврет, что не расхлебаешься. Но в этом путешествии по городу было что-то феноменальное. Во-первых, за пять часов, которые мы колесили по Питеру, по сути мне ничего больше не сообщили. Аид так, бросил между делом, что «со знакомым надо повидаться, и чем срочнее, тем лучше». И тут же сам себя опроверг, поскольку уже на втором часу ясно стало, что он не в курсе, где этот самый знакомый живет (да и как он выглядит — скорее всего, тоже). А потому мы исколесили половину города, остановились у как минимум пятнадцати больниц, посозерцали их с самых разных ракурсов — и каждый раз тащились к следующей точке. О, кстати. Путешествовали мы все это время на автобусах или маршрутках. При попытке загнать его в метро Аид посмотрел с веселым изумлением: — Ехать подземкой? Серьезно, тебе не кажется, что это какой-то странный каламбур? И радостно почапал к очередной маршрутке. К тому времени, как это олицетворение греческой неуемности наконец остановилось (только по моей просьбе и только чтобы купить пару хот-догов)  — я уже не особо понимала, в какой части города мы находимся. Говори потом, что приезжие этот город не знают… — Этот твой знакомый что — доктор? — поинтересовалась я в десятый раз, наслаждаясь вкусом картонной сосиски с томатным соусом. — М-м, — отозвался Аид сквозь свою сосиску. — Амброжжжжия… Ну, можно и так сказать. Честно говоря, я очень надеялся, что как раз с ним не придется встречаться лицом к лицу. Но раз уж нужны сведения из надежного источника — приходится… нет, не она все-таки, наверное. Он посмотрел на очередную больницу, качнул головой и поднялся со скамейки. Я продолжила сидеть в позе объявившей забастовку. У меня все-таки ноги не бессмертные. — А ты бы глядишь, поделился чем, — посоветовала, глядя на него снизу вверх, — авось, оно бы полегче пошло. — Глядишь, и я бы чем помогла, кроме как подсказывать, сколько отдавать за проезд. Откуда у тебя вообще деньги за проезд? Стоп, откуда у тебя вообще деньги?! Аид озадаченно постучал по стеклу смартфона… минуточку. Моего смартфона. Я запоздало схватилась за сумочку. Античный божок возвернул девайс с виноватым видом. — Гермес не говорил тебе, у кого учился ремеслу? — Ну, охренеть, — сказала я, не размениваясь на греческий язык и торопливо пряча смартфон обратно в сумочку. — Мне навешивать на кошелек висячие замки? — Боюсь, это вряд ли помогло бы, кирие… — он немного нервно хихикнул. — В старые времена семейка шутила, что я мог бы украсть Геру из-под носа у Зевса. Я, кстати, в таком случае говорил, что мог бы украсть и что-нибудь более нужное… так где там остановка? Ну да, конечно. Как будто я могла ожидать, что античный божок себе работу найдет, за десять-то лет. Или специальность какую получит. Я со скрипом поднялась со скамейки и двинулась к остановке от больничной ограды, попутно поинтересовавшись ядовито: — И как ты собираешься пробивать себе билетик в рай, с такими-то способами добычи средств? Как там насчет, ну, не знаю, «не укради»? — Приходится выбирать меньшее из зол, кирие, — жизнерадостно откликнулся Аид, поднимаясь на носки, чтобы высмотреть автобус. — С одной стороны — все же они были карманниками. Ты знаешь, сколько зарабатывает карманник? С другой стороны — я мог бы воспользоваться силами и отыскать какой-нибудь древний клад, я ведь все-таки был богом земных недр, вот только боюсь, что это было бы… — Что? — спросила я, когда поняла, что умолк он как-то резко, пристально глядит на другую сторону дороги и как будто поеживается. – Эй, что там-то? — Хуже, — пробормотал Аид. — В автобус, живо. — Это же не наш номер, если мы хотим ехать еще в больницу. — Мгм, — ответили мне нечто совершенно интернациональное. После чего меня утрамбовали в автобус, как не особо ценный багаж (была б возможность — Клим бы себе и ногами еще помогал). Автобус тронулся. Я вытянула шею, стараясь рассмотреть сквозь заднее стекло — от чего ж мы так поспешно драпаем. Ничего условно инфернального на дороге не обнаруживалось. Черные колесницы или хотя бы машины в масть отсутствовали начисто. Огнедышащие драконы, гидры и прочие твари тоже не спешили появляться (не очень-то и хотелось, кстати). В воздухе одиноко стрекотал какой-то вертолет, бежал в поисках хозяйки белый, похожий на игрушечного мопсик, по тротуарам хмуро и целеустремленно передвигались вполне себе питерские прохожие… — Медленно, — пробормотал Клим и огрел кулаком по поручню, изрядно шокировав какую-то пожилую тетушку. Медленно, гамо’то*, медленно! Высшим чувством уловив, что сказано что-то нехорошее, я вытянула шею с удвоенным энтузиазмом, но по-прежнему ничего, от чего следует драпать, не увидела. Кроме питерских маршруток. Маршрутки лихачили, прохожие передвигались, мопсик не отставал… Словом, все было бы вполне по-питерски серо и обычно, если бы не одна деталь. Мопсик не отставал от маршруток. Бодренько так бежал, догоняя автобус, уверенной рысцой… Да, и еще у него почему-то был выхлоп. Черный такой, на техосмотре бы наверняка бы запороли. За количество выбрасываемых в атмосферу газов. Хотя непонятно, на белых мопсиков вообще полагаются техосмотры? — Кто собачку нефтью покормил? — тупо спросила я, еще больше шокировав бедную пенсионерку. Ответный оборот по-гречески содержал что-то явно матерное, плюс упоминание Тифона и Ехидны. Если я правильно поняла, что это Тифон и Ехидна. Автобус радостно пронесся на зеленый свет, миновал перекресток и устремился куда-нибудь поближе к центру и к знаменитым питерским пробкам. Мопсик с выхлопом не растерялся, пересек дорогу в прыжке, полном кровожадной пролетарской сознательности, не допрыгнул и… Бздыщ. Взвизгнула чья-то сигнализация. Хрустнула, сминаясь, крыша чьего-то автомобиля. Мопсик сиганул на тротуар, оценивающе глянул на наш автобус и, примерившись, сжевал шину чьего-то велосипеда, стоявшего у столба. — А-э-э… — сказала я, когда позади собачки задымило гуще. — Ну, не все же ему лепешки медовые таскать, — с нервным смешком отозвались рядом со мной. Остатки мифологии выветрились у меня из головы тут же. Белый мопсик теперь поравнялся с автобусом и примерился прыгать. Я смогла рассмотреть мордочку. Мелькнула у меня мысль, что от этой мордочки поспешит смыться крокодил средних размеров. Потому что в совершенно бездонной пасти помещается столько зубов, сколько крокодилу не снилось. Острых. Желтых. Кроме зубов, я почти что ничего и не рассмотрела, морду этой твари вообще не просто было рассмотреть, она раздваивалась и троилась перед глазами, как будто была не одна, а… — Це-це…? — сказала я печально, выстукивая зубами замысловатый ритм. — Це-це — это муха такая, — ласково ответил неунывающий спутник. — А это Цербер. Сейчас прыгнет. Видок у него был странноватый. Предвкушение пополам с ужасом. Губы улыбаются, рука дрожит, глаза перестали быть серо-зелеными и зажглись чуть заметными огоньками. Визг тормозов. Какой-то тип из тех, кто ездит на джипах и в народе называется водятлами, вылетел на красный, и автобус резко вывернул в сторону, объезжая, прибавил скорость… Цербер отстал. Если, конечно… — То есть, аэды и об этом врали, — сипловато заметила я. — Ну там, три головы, хвост-дракон, огромный рост, мерзкий харак… Дорогу вспорол явственный звук сминаемой жести. А потом очень испуганные крики. Хорошо, что мы все-таки не можем увидеть, что там творится с этим джипом. — Насчет характера они не ошибались, — шепнул Клим, осматривая улицу, по которой мы ехали. — Мы выходим. Сейчас. Он выволок меня на улицу на первой же остановке, не обращая внимание на робкое «Э-э, а как мы дальше, на метро или на такси?» — Ногами, кирие, ногами! Видишь церковь? Помнишь наш разговор о том, чтобы посетить местные храмы? Начинаем сейча… Я бежала уже после слова «церковь». Очень быстро. Потому что, несмотря на то, что я никогда не считалась хорошей бегуньей, собачка, кушающая на лету колеса и джипсы, как-то очень мотивировала. Скррр. Скррр… хрясь-хрясь-хрясь. Симфония пугающих звуков позади начала шириться и нарастать. Прибавилось высокое злобное рычание и стук маленьких, но явно крепких коготков. Как-то сразу обретя второе дыхание, я донеслась почти что до церкви и остановилась, чтобы обернуться. Клим финишировал сразу за мной и запыхался почему-то вдвое больше (он там в подземке своей что — бегом сроду не занимался?). А на нас не спеша и величественно, явственно полагая, что деваться нам больше некуда, наступало это самое. Белый мопсик с выхлопом и бездонной глоткой. Не спеша волочащий за собой наполовину изжеванный бампер джипа. «Хавчик на дорожку», — подумала я, борясь с неизвестно откуда накатившим истерическим смехом. — А-а мне теперь… — К стене, — выдохнул Аид как-то очень устало, бесцветно. — Идем, сейчас. Прижмись. Стена у церквушки была вполне себе обычная. Холодная, покрашенная желтой краской — самое то для храма на окраине. Клим стал рядом со мной, и я увидела, как дергается его лицо и что-то шепчут губы — только не могла разобрать, что там по-гречески, молитвы, ругательства или все вперемешку. Мопсик затормозил и недовольно уставился на нас, опасливо — на стену. Выпученные, водянисто-красные глазенки, потешные складочки у шеи, короткие лапки, кажется — за поводок и какой-нибудь… писательнице детективной в семью, да. Бампер джипа сноровисто исчезал в глотке. Думаю, там бы хватило места еще на пару автоколонн. Мотался коротенький хвостик-дракошка: злобно попыхивал огнем. Цербер неторопливо скребнул лапкой (на асфальте остался такой след, будто взрезали). Открыл жуткую пасть в ехидном ощере — закапал дорожку слюной, разъевшей асфальт. И неспешно, с чувством выполненного долга пошагал к тротуару, громко принюхиваясь по пути. На тротуаре-то, кстати, как раз скопилась изрядная толпа — видно, глазеть на тот самый джип… — А-а… — застонал прижатый к стене Аид. — Я даже выругаться в таком положении не могу. Кирие — я пошел, а ты… ну, не знаю, думай. Лопату найди. Или еще что-нибудь. — Ку-куда пошел? — печально вякнула я. — За-зачем? — Пошел, пока он не начал убивать. Вот так, — в полусотне метров от нас белый мопс непринужденно целиком зажевал урну. — Попытаюсь договориться, а если не получится… — Тогда искать лопату? — Тогда бежать в храм. И не выходить. Слышишь? Если увидишь, что я… что меня… — лицо его болезненно передернулось. — Беги внутрь и не выходи. И отошел от стены, а я только и успела заметить — что у него почему-то красные, как от ожога ладони. Вот спросить не успела: если его – что? Убьют? Так он же бессмертный? Съедят? А эта скотина вообще может съесть бессмерт… ой, ей. Мопс, который уже собирался было прихватить за ногу наукообразного дядечку с портфелем, покрутил башкой, выцелил Аида и двинулся навстречу. Неспешно. С видом, который уж никак нельзя применить для свидания с любимым хозяином. Вид очень подходил для удаления чьих-либо конечностей. А Клима колотила явственная дрожь. Похоже, он не врал насчет трусоватости-то. — Ст-стой, — он говорил почему-то не по-гречески, по-русски, — стой. Фу. Ну, ты же помнишь, кто твой… Я только ойкнула: внушительные клыки сомкнулись в сантиметре от рукава моего гостя, Аид шарахнулся в сторону, а Цербер радостно приземлился на лапы, выцеливая — как бы получше прыгнуть в следующий раз. Прыжок — рывок… трофеем мопса оказался кусок рукава, зато Аид теперь оказался лицом ко мне и прохрипел: — Кирие… или ты оправдаешь звание моего хранителя… или тут сейчас начнется… Я уже рылась в сумочке (здоровой, вмещающей в себя при необходимости батон, пакет молока и полкило халвы — проверено), лихорадочно отбрасывая какие-то квитанции, ручки, пакеты на всякий случай… Он ведь не собирается его убивать, — подумала я после очередного прыжка. Даже в горло ему вцепляться не собирается, и тогда — почему Аида так шатает каждый раз (вот он уже чуть не упал!), почему он так старательно пятится от бешеного мопсика, почему подрагивает земля и вокруг холодеет, холодеет… Прыг. Клац. Скррр… Опять похоже на сценку на кладбище, там-то Клим тоже вел себя ну просто слишком тихо, как будто кого-то боялся разбудить… Или что-то. — А! Архи'дия бле'! * — завопила я при внезапном понимании, бросила поиски, ухватила сумочку наперевес и начала брать разгон а-ля средневековое таранное орудие. — В храм! — прохрипел Аид, опускаясь все же на колени после очередного броска (кажется, Цербер чуть-чуть тронул его лапками, а гостенька шатнуло изрядно). — Поздно… — Боржоми пить поздно, когда почки отвалились! — гаркнула я, подскакивая к нему. — Службу очистки вызывали?! Я врала и бодрилась: я видела, как недоуменно и радостно облизнулся Цербер сначала на сумочку, потом на меня — как ценный гарнир. Я видела оплавленные трещины асфальта, которые расходятся из-под дрожащих пальцев моего безобидного гостенька, пускавшего камешки по воде Ладоги. Я знала, что ничего не сделаю со своей двухлетней сумочкой, но уж если в сумке нет топора, которым можно оглоушить тартарскую тварь — что уж тут поделаешь?! — Таки ви готови, шо вас будут бить? — с неуместным одесским акцентом поинтересовалась я, выходя вперед и размахивая сумочкой как, ну, не знаю, очень большим нунчаки. — Хргрррр, — энтузиастически прозвучало в ответ. Белый мопс неотвратимо пошел на сближение. «Господи, — подумалось мне, пока я заслоняла одной рукой горло, а другой прицеливалась, — хоть бы мне раз вдарить по черепу этой твари, пока она меня не употребила!» Но тут я увидела, что Цербер, кажется, целится не в сумку и даже не в мое горло, а скорее мне в ноги, в смысле, в мои замечательные, недавно купленные ботинки, удобные, непромокаемые, специально для Питера и… — ФУ, СКОТИНА!!! Смолкли гудки машин. С ближайшего дерева сорвалась и в панике улетела куда-то стая ворон. Думаю, что в ближайшей паре кварталов все собаки выпустили из челюстей то, что там держали. Громко упал кто-то в толпе зевак. Позади раздалось что-то похожее на «Прям как Гера!» Цербер выпучил водянистые глазки и озадаченно присел. Потом посмотрел в глаза мне и, кажется, обернулся двумя призрачными головами, ища пути отхода. — Жрать захотел, Тифоново отродье? — спросила я, подходя поближе. — Сейчас накормлю та-ак… Цербер вяло клацнул челюстями на мой показанный ему кулак, потом попытался раскрыть рот еще — и вдруг попятился с повизгиванием. — Никогда! Не покушайся! На мою! Обувь! Сумочка по голове мопсика все же прогулялась, но он и не думал обращать внимание. Видимо, просчитав что-то и решив, что уйти огородами ему не дадут, тартарский пес взвыл и притворился, что удар сумочкой был смертельным. Бякнулся на бок, потом на спину и задрал все четыре ноги. Отброшен был даже дракон, выпустивший последнюю струйку пара. — Обувь? — выдавили позади меня. Состояние слепого бешенства схлынуло. Я рассеянно посмотрела на фантомно мертвого Цербера и пошарила в сумочке. — А-а… с детства. У соседей был овчар, так он мне сандалики обгрыз. Любимые сандалики были, — я подумала и добавила мрачно: — А овчар был вроде как злой… был. Ну, и с тех пор…, а чего это он? Аид выглядел уже получше и повеселее: стоял, его даже не качало, только вот рукава ветровки были как-то подозрительно обожжены. — Смертные полны таких сюрпризов, кирие… скажи, на тебе ведь есть… Его знак? — Ну… — я покосилась на мамин подарочный крестик, выскочивший из-под фуфайки в пылу беготни. – А, да, точно… — Уи-и-и-и, — жалобно выдал Цербер, помирая на порядок больше прежнего. Я покосилась с опаской. — Не тронет, — сказал Клим, усмехаясь. — Тебя защищают. Да, начинаю понимать, почему… Послушай, его нужно связать чем-то. И отправить куда-нибудь под присмотр: здесь оставлять опасно. У тебя ведь есть та веревка от Гермия? — Ну да, — я вытащила небольшой моток, словно спряденный из чьих-то мягких волос. — А ее разве хватит? Однако, хватило. Мопсика, который не рисковал даже разевать пасть и только косился опасливо и капал слюной, как Чужой, я упаковала как гусеницу. Место расположения зубов и бездонной бездны я фиксировала особенно тщательно, и через минут десять из кокона с вялой ненавистью смотрела только пара водянистых глазок. Аид помогал держать узлы, но в целом старался держаться подальше. — Нельзя приказывать, — вполголоса заговорила я. — Нельзя призывать свои силы, нельзя управлять мертвыми, быть поблизости от всего олимпийского или подземного. Убивать смертных тебе тоже нельзя. Что случится иначе? Я поймала в серо-зеленых глазах неприятный отблеск пожара. Давнего и вечного пожара, жуткого, как вечно полыхающий вулкан. — Нельзя управлять подземным миром и не… нахвататься, — он поморщился, - тот, другой, который может прийти… неприятен. Это возврат… к ним. Еще одно предательство. Отречение от того, к чему иду. Наверное, я бы поняла, о чем это он. Полностью и с подробностями. Но в данный момент меня волновало — куда это мы денем кокон ненависти, моргающий из веревки алыми глазиками. — Слушай, Клим… — я решила больше не называть его Аидом, — а как он у тебя врата охранял?! — Люто, — немного подумав, ответил бывший божок. — Тени сначала веселились… первые мгновения, помнится. Потом уже только бежали. Несмотря на то, что тени. Потом возвел глаза к небу, вспоминая, и хихикнул:  — Но и это пустяки, кирие. А вот выражение лица Геракла, когда он понял, с кем ему придется бороться… — он посмотрел на мое лицо, пожал плечами и пояснил: - Ну, первые два часа этот герой вообще пытался Цербера найти…