Игра не стоит свеч.

Основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значения человеческих глаз. Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза — никогда! М. Булгаков

— Ненавижу, — срывается с ледяных, потрескавшихся губ девушки. Эти звуки были сухие и тихие. Словно её голос вот-вот треснет и разлетится прахом на холодный камень пола. Она почти забыла, как это — выглядеть нормально. Как это — наслаждаться горячей водой в ванне. Когда ты тонешь в тёплом полотенце, завариваешь себе кофе и просто дышишь. Всё это стало таким далеким и недосягаемым. Все это кажется мечтой и сном. Девушка устала, истощена, разбита и духовно, и физически. Ещё немного и от запаха крови она начнет блевать. Всё это железной подковой выбито на её теле. Шатенка забыла свой голос. Сейчас она просто хрипит от боли и стонет. А сказать слово, как обычный человек, занимает слишком много времени и сил. Да это никому и не нужно. Никого не волнует её мнение. Каждая мышца, каждый атом тела, каждая кость и нервное окончание — всё это, словно живое. И всё это стонет от боли, скребёт её кожу изнутри, отчего хочется вырвать себе сердце. Заставить тело молчать. Как же хочется умереть. Сейчас. В эту минуту. В эту секунду. Забыть все те вещи, что он делал с ней. Дьявол во плоти. Истинное зло и несомненно сочувствие он утопил в её собственной крови. В её слезах. Она не сильна, не может вынести столько. Это слишком для обычной девушки. Когда он наматывает волосы на кулак и тянет на себя. Не жалея ни себя, ни тем более её, входит в неё. Нагло насилует. Вбивается, словно в последнее, словно после этого он не приходил ещё сотни раз с мольбой о прощении, а потом брался за старое. Она давно поняла, что он сошел с ума. Ещё когда использовал на ней Круциатус и смеялся. Его смех разъедал барабанные перепонки. Казалось, что ещё немного и она будет рыдать не от адской боли заклятия, а от его смеха. Ещё немного и из ушей могла пойти кровь. Когда она молила отпустить, ведь он не такой. Парень лишь рассеяно улыбался и уходил. Он не понимает, что делает. А когда приходит в себя после десятка выпитых стаканов с алкоголем и прокуренных насквозь лёгких, он возвращается. Что-то шепчет под нос и просто опускается на колени. Он не плачет, не рыдает. По его лицу просто текут слезы, а он спокоен. Лишь что-то несет, что-то вроде: «Я просто сумасшедший. Но отпустить тебя не могу. Уже не могу». Зарывается лицом в её обнаженную шею и задыхается от собственной немощности. А за несколько минут или снова насилует, или молча уходит. Сумасшедший. Она с ним никогда не говорила. Молчала, и это его раздражало. Его раздражало, что она слишком много кричала или слишком сопротивлялась. Что позволила себе плюнуть ему в лицо, за что и получила синяк на скуле. Его раздражало, что она не хотела раздвигать перед ним ноги. Она не шлюха, и не падет так низко, чтобы получить от этого хоть толику удовольствия. Каждая мелочь в ней его раздражала. Но то, что она молчала, больше всего. Это же Грейнджер. Разве она может молчать? Это невозможно. Грань фантастики, но он её пересек. Он давно пересек всякие грани. Это уже давно не игра его больной фантазии. Теперь ему остается лишь убить её. Палочки нет. Конфисковали. Жаль, больше нечем её пугать. Хотя она и так напугана до смерти. Но он не сможет её убить. Да, порой говорят, что сумасшедшим все по плечу. Но убийство, что дальше? Азкабан? Ну, нет. Мунго? Лучше, но тоже не вариант. Возможно, он что-то придумает. Он ведь, черт возьми, Драко Малфой. — Ешь. Опускает на холодный камень пола тарелку. Он вот-вот сорвется, но с последних сил держится. Ему нужно исправлять собственные ошибки. Но ведь это полумертвое состояние Грейнджер доводит его к грани. Хочется ещё больше её добить. Уничтожить, унизить, сломать. Как его, когда отобрали всё, когда умерли родители, когда эта выскочка спросила: «Как ты, Малфой?» Ему плевать на мнение всех и на собственное мнение тоже. Единственное, что осталось, это тушить ненависть кровью, все равно чьей. А она так удачно попалась под руку. Ему было бы даже жаль, если бы он понимал, что натворил. За секунду тарелка пролетает мимо него и с грохотом приземляется на землю. Первая мысль в её голове: «Осколками можно перерезать вены». Страх сковывает тело. Страх перед собственными мыслями. Страх перед ним, перед тем, как он накажет её. Этот страх почти ощутим на ощупь, залезает в уши, ноздри, вся кожа измазана им. Это медленно перерастает в жуткий кошмар, от какого стынет кровь в жилах. — Я тебя просить не собираюсь. Не хочешь — дохни от голода. — Как вариант. — Ты что-то сказала? Она отводит взгляд от его отвратительного лица, от того, что он теперь монстр. Даже то, что он сумасшедший не оправдывает его. Он просто маньяк, психопат. Все это скоро перерастёт в серийного убийцу и закончится смертью в Азкабане. Она уверенна. Но не уверена, доживет ли она до этого момента. Возможно, он сейчас её прикончит. А возможно, она сама себя доведет. Кто же знает. Это подобно лотерее. Счастливый билет. Когда настанет смерть? Делайте свои ставки. Зря не хотите. Теперь она определяет его настроение лишь по ходьбе, голосу, взгляду. Как он будет над ней издеваться, лично она уже сделала ставки. Несколько новых синяков и грубый трах. Всё чего можно от него ожидать. — Неужели ты смогла мне, монстру, что-то сказать? — Разговаривать с собой, это не одно и то же, что разговаривать с монстром. Он делает к ней шаг. Она лишь жмется сильнее в угол и пытается не встречаться с ним взглядом. Чтобы не видеть его пренебрежения и гордой улыбки. До тошноты хочется врезать ему. Так чтобы чувствовать, как ломаются его ребра, чтобы кровь заливала грязный пол. Чтобы он взвыл от боли и сплёвывал кровавую слюну, смешанную с его блевотиной. Хочется переломить ему ноги и направить Круциатус. Ох, после всех его изощренных пыток она долго могла бы издеваться над ним. — Ты снова решила противиться мне? — А я, собственно, никогда и не переставала. — А ноги ты вчера раздвигала без моей помощи. — Лучше грубый трах. Чем грубый трах и плюс десяток новых синяков. Гермиона жмется ещё сильнее в стену и хочет растворится в этом холодном камне, чтобы сгнить и распасться на молекулы. Чтобы не видеть этого отвратительного лица. Он удачно поиздевался над ней, сделал из неё куклу, пустое место. — Я могу напомнить, где твое место. — Мое место точно не здесь. — Твоего мнения никто не спрашивал. Чего ты, собственно, разговорилась? — Моего мнения никто не спрашивал. Резкое движение его руки, и она закрывает глаза в ожидании удара. Но он так и не настает. Девушка разрешает себе открыть с опасением глаза. Блондин так и стоит, держа кулак почти возле её лица. Кривит губы и рассматривает её. Эти глаза, что тонут в оттенках синего и фиолетового. Порезы на теле, синяки на бедрах и растерзанные в кровь колени, локти. Кулаки сбиты в кровь от того, как сильно она лупила по стене, чтобы заглушить душевную боль физической. Так ей казалось правильным. Замечает её ключицы, что неестественно выступают. Над виском застыла кровь от удара об пол. Он хорошо это помнит, каждый её синяк, почему и как он его поставил. И замечает новый шрам на запястье. Не его. Он его не ставил. Запомнил бы. Лицо парня изменяется с пренебрежительного на злое. На такое, что можно корчиться от боли лишь от взгляда. Он чувствует, как она дрожит. — Откуда этот порез? Он тянет на себя запястья девушки и рассматривает. Оценивает своим искусным взглядом. Он художник и не понимает почему это появилось на его холсте. Почему это портит картину, которую он творил так долго. Почему? — Ты. — Осталось две попытки, Грейнджер. — Я. — Для чего? — Для чего? Ты спрашиваешь, для чего я пыталась покончить с собой? Я знала, что ты недалекий, но не настолько же. — Следи за языком. Я спросил тебя. Мне нужен точный и ясный ответ. Понятно изъясняюсь? — Понятно. Она почти скрывает страх, от которого все голосовые связки превращаются в песок. Она вот-вот заплачет и разобьет себе голову о стену. Кошмар окутывает тело теплой пеленой, на ощупь, как пух. Залетает в рот, глаза, путается в волосах. И ты злишься, и хочется расплакаться от того, что он может убить своим взглядом. — Я всё ещё жду нормального ответа. — Я устала от этого. И знаю, что живой ты меня не отпустишь, и лучше я сама себя убью, чем позволю сделать это тебе. — Я ждал чего-то более эмоционального. До завтра, Грейнджер. Он выпускает из рук её ледяное запястье. На секунду ему показалась, что у нее нет пульса. Но все равно. Это только его больное воображение. Это лишь мираж на грани реальности. В последний раз смотрит на девушку и хмыкает себе под нос. Гордая. Слишком гордая. И не сломаешь её даже под пытками. Такая как она не по зубам никому. Да и неужели нашелся бы еще один сумасшедший, как Драко Малфой, чтобы издеваться так над ней? Пожалуй, нет. Она щурит глаза и испускает поток соленых дорожек. Хочется набрать эти слезы в ладони, и захлебнутся ими. Сотни изящных и глупых способов умереть от Гермионы Грейнджер. Только слышно, как железные двери закрываются на несколько замков и снова пустота, от которой предательски болит голова. Хочется завыть от бессилия, от того насколько она в безвыходном положении.