Дар тебе мой

- И всё же, не верится мне, что ты простого происхождения. Полная луна освещала устланную коврами террасу, на которой расположился златовласый король и среброглазая дева. - Желаешь услышать сказку про моё тридевятое царство, что лежит за рекой Смородиной, через которую мост Калинов перекинут? Дева тихонько рассмеялась, откидываясь на шёлковые ковры. Но тут же улыбка покинула её прекрасное лицо. - Ночь в зените. А на рассвете должны мы будем покинуть ваш край. Печаль промелькнула в кровавого цвета очах правителя славного города Урука. Но уста его улыбка не покидала. - Твои сказки позабавили меня, жрица. Достойной оплатой для них будет золото. Гильгамеш откинул одну из подушек и подал деве браслет, заготовленный заранее. Пальцы жрицы трепетно коснулись прохладного металла, скованного ажурным широким кольцом, что было усыпано огненными опалами и солнечными топазами. Изумлённо разглядывали очи жрицы сей чудный предмет, прежде чем с благодарным взором украсить им своё запястье. - Вы удивительный правитель. Земли ваши не благодатны, но народ процветает, сыт и счастлив. Пожалуй, это богам надо усмирить свою гордыню. Мало кто из них делает для людей больше, чем правители земные. - И всё же я желал бы получить хоть раз дар от богов. Пусть судьба будет благосклонна ко мне и ладья не покинет на рассвете берегов благословенного Евфрата. Бледные уста девы растянулись в змеиной усмешке. - Вы – любимец судьбы, владыка. Она непременно вас побалует. На террасе повисла тишина. Не давящая или гнетущая, но тихая и задумчивая. Кому-то жалелось, что было слишком мало времени, проведённого вместе. А в чьих-то тёмных мыслях зарождалась решительность и думы о том, как это время наверстать. - Повелитель, помните ли вы, как при первой встрече сказали мне, что женщины в ваших краях проводят лишь один ритуал? Король перевёл изумлённый взгляд на лик, светящийся хитрою улыбкой. Сладостное предвкушение распирало грудь, но где-то глубоко скользкой и прохладной змейкой завивалась осторожность, рождённая предчувствием угрозы. А прохладные пальцы девы мягко гладили лицо молодого короля. Вот золотая прядь мягко отброшена со лба. - Иштар, как бы глупа и самолюбива она не была, придумала крайне приятные ритуалы в свою честь. Король лишь морщится при упоминании дотошной богини. Но поднимается на локтях, тянясь к губам северной девы. - Пускай сегодня она нам завидует. И губами он касается её, недвижимых и холодных. На миг видятся королю снежные равнины севера, а на губах становиться колко, будто из тепла он вышел на мороз. Но тогда мороза он ещё не знал, и видение ему казалось только грёзами. Но пальцы нежные реальны, что сейчас так мягко гладят по спине, едва прикрытой тогой. Вот чуть отстраняется она, глядя, как молодой король нетерпеливо освобождается от одежд. И хитрая улыбка вновь касается губ девы, когда пальцы её скользят по груди нетерпеливого юнца, что тянет руки к ней, спеша обнажить свою коварную любовницу. Но сама она, чуть отступив от рук чужих, снимает грубую рубаху с тела своего. И лицо владыки заливает утренняя заря. Не от вида обнажённой девы, коих видел он немало, а от осознания, что эти дни только лишь рубахой было укрыто её тело. И крепкие руки властителя тянутся к деве. Но тщетно. Та, подобно хищной кошке, бросается вперёд, опрокидывая короля на спину, прижимая того к коврам. И лишь тогда, когда король возмущённо взирает на красавицу, посмевшую прервать порывы короля, с ленивым пренебрежением перекидывает через него своё бедро. - С какой поры обладателю гарема, где девы столь искусны, приходиться самому прикладывать усилия в утехах? Насмешка девы только дразнит короля, что горделивый вид свой не теряет даже лёжа на коврах. - Я - мужчина. Но слышал я, что девы севера не так искусны, как девы южного сераля. Хитро сверкают глаза, что подобны свету лунному. И ответом королю служит встречное движение, впускающее плоть его в свои глубины. Но стоит пальцам короля сжать бёдра, что, казалось, поглощают лунный свет, как дева преклоняется к нему, поставив острые локти на грудь короля, а лик её ложится на ладони. - Это вызов, мой король? Игривые смешинки пляшут в глазах холодных, что холоднее кожи девы, что в жаркую ночь освежает тело короля, что сейчас лежит, недвижимый, плотью ощущая игру, что, как думал он, способны провести лишь наложницы гарема. Мышцы лона северной девы дразняще ласкали плоть нетерпеливого короля, что тщился заставить деву прекратить муку. Триумфально усмехнувшись, выпрямила она спину, чуть откинув черну голову, прежде чем двинуться, всё так же медленно и тягуче, не давая пылкому королю прервать так искусно ведомою ею игру. Король, кляня и умоляя, секунд не замечая, взлетал всё выше к небесам, иль плыл всё глубже к царствию морскому, иль видел Ирий – птичий рай, из сказок чуждых. Но с наслаждением коснувшись тайн вселенских, ум его покрылся сонной негой. И пальцы, что перебирали локоны смоляные, безвольно опустились. Закрыв глаза, ушёл он в царство света, убаюкиваемый словами девы, что совсем недавно победоносно взирала на него. Сейчас же взор её наполнен скорбью. - Дар тебе мой – долгий путь средь зимних стуж. Дар тебе мой – жизнь средь мёртвых душ. Дар тебе мой – рассвет луны белёсой. Дар тебе мой – Навь, кипящая морозом. Но печаль довольно скоро покидает прекрасный лик. Сон владыки крепок, а потому не слышит он, как спешно дева облачается в рубаху и покидает террасу, выходя в длинный коридор, спеша покинуть дворец. Но из-за одной колоны выходит дева. Столь же прекрасная, насколько грозен её взор. Она стройна как лань, а умасленная кожа отражает лунный свет, подчёркивая сияние её красоты. Длинные волосы цвета самой плодородной земли спускаются мягкими волнами к бёдрам, но янтарные глаза пылают гневом, глядя на горделиво ступающую северную деву, что кривит губы в презрительной усмешке. - Я говорила ещё матери, что любовь отупляет. Надо думать головой, а не лоном, Иштар. *** Рассветный луч вспарывает темницу снов, высвобождая разум из своего плена. Гордый король стоит на террасе, едва прикрывшись, он взирает вдаль, на берега благословенного Евфрата, где разворачивает свои паруса величественная ладья северных мужей. Усмешка чуть кривит губы прекрасного короля, что вспоминает коварную жрицу. И вспоминать её он будет долго. Сейчас же сладким вином он дополняет те сладостные воспоминания, с трепетом взирая на тонкую женскую фигуру, стоящую на носу ладьи и смотрящей на восходящее солнце. Вместе с уплывающей ладьёй пробуждался город и дворец, где вскоре сонная нега сменится кипучей жизнью. И вот друг его, Энкиду, уже спешит к нему с пожеланиями доброго дня. Но становится он за его спиной, глядя вслед отплывающему кораблю. Но, в отличие от короля, друга не терзает даже тень печали. - Судьба нынче ко мне не благосклонна, мой друг. Гости покидают нас. Но видит друг не взором острым, а сердцем чутким, усмешку на устах той девы. И страшный треск, что был сравним лишь с плачем земляным разнёсся над водами благословенного Евфрата. Ладья, чьи паруса мгновение назад наполнены были ветрами, разломилась ровно на две части и быстро шла ко дну. Но там, где ранее стояла дева, был лишь туман, осталась только тень. Но нет уж и её. Там восседала птица с перами, чёрными, как ночь. И лишь крыла её коснулись воды, взметнулась ввысь она, держа свой путь на север.