Дар тебе мой

- До рождения света тьмой кромешною был окутан мир. Был во тьме лишь Род. Род – родник вселенной, отец богов. Род родил любовь – Ладу-матушку. Долго мучился Род, долго тужился. И родил он царство небесное, а под ним создал поднебесное. Пуповину разрезал радугой, отделил Океан – море синее от небесных вод твердью каменной. В небесах воздвигнул три свода он, разделил Свет и Тьму, Правду с Кривдою. Род родил затем Землю-матушку, и ушла Земля в бездну тёмную, в океане она схоронилась. Солнце вышло тогда из лица его – самого Рода небесного, прародителя и отца богов! Месяц светлый – из груди его; звёзды частые – из очей его; зори ясные – из бровей его; ночи тёмные – да из дум его; ветры буйные – из дыхания его; дождь и снег, и град – от слезы его; громом с молнией голос стал его – самого Рода небесного, прародителя и отца богов! Род родил Сварога небесного. Сварог стал прокладывать путь Солнцу по небесному своду, чтобы кони-дни мчались по небу, после утра чтоб начинался день, а на смену дню прилетала ночь. Стал Сварог свои владенья оглядывать. Видит – Солнце по небу катится. Месяц светлый видит и звёзды, а под ними Океан расстилается и волнуется, пеной пенится. Оглядел свои он владения, не заметил лишь Землю-матушку. - Где же мать-Земля? – опечалился он. Тут заметил: что-то в Океане-море чернеется. Это уточка серая плавает, пеной серою порождённая. - Ты не знаешь ли, где Земля лежит? – спросил Сварог серу уточку. - Под водой Земля, - ответила уточка, - глубоко в Океане схоронена… - По велению Рода небесного, по хотенью-желанью Сварожьему, Землю ты добудь из глубин морских! Ничего не сказала уточка, в Океан-море нырнула, целый год в пучине скрывалась. Как год кончился – поднялась со дна. - Не хватило мне духа немножечко, не доплыла я до Земли чуток. Волосок всего не доплыла я… - Помоги нам, Род! – тут воззвал Сварог. Поднялись тогда ветры буйные, расшумелось море синее… Вдунул ветром Род силу в уточку. И сказал Сварог серой уточке: - По велению Рода небесного, по хотенью-желанью Сварожьему, Землю ты добудь из глубин морских! Ничего не сказала уточка, в Океан-море нырнула и два года в пучине скрывалась. Как срок кончился – поднялась со дна. - Не хватило мне духа немножечко, не доплыла я до Земли чуток. На полволоса не доплыла я… - Помоги, отец! – воскликнул тут Сварог. Поднялись тогда ветры буйные, и по небу пошли тучи грозные, разразилась буря великая, голос Рода – гром – небеса потряс, и ударила в серую уточку молния… - Да, помог, ничего не скажешь. Дева-сказительница умолкла, изумлённо глядя на прервавшего её короля, который и не думал скрывать насмешку на своём лице. Улыбка искажала лицо правителя Урука, делая его схожим со львом, что, пресытившийся охотой, укрылся от зноя в зелёных кустах, наблюдая, как тщатся шакалы насытиться костьми падали. - Скажи мне на милость, как создатель мог упустить часть им же и созданного? И даже если и упустил, то великого ли труда ему стоило нагнать это? Энкиду осуждающе смотрел на друга, что так грубо прервал сказку и теперь насмехается над чужими богами. А сказительница молча взирала на короля со ступеней, ведущих к престолу правителя Урука. Оскорблённая ли, удивлённая ли, но молчала она долго, глядя, как за окном солнце, преодолев пик свой на небосклоне, медленно катится к закату. - Так кто таков этот Сварог? Сказка-быль была хороша. Почти столь же хороша, как сказывающая её бояна. И так же раздразнивала любопытство. Жажда ясно читалась на прекрасном лице короля, и, тяжело вздохнув, сказительница поспешила утолить хоть часть её. - Сварог – бог-кузнец, отец Солнца. Он – сам огонь. И вновь молчание. Долгое и тягучее. Плотнее раскалённого воздуха, что пляшет на ветру. - И любовь – Лада, была первой дочерью творца, а не Земля? Лицо прекрасной сказительницы исказилось в злобной гримасе, будто белой кожи её коснулось железо, раскалённое Сварогом. Пальцы смяли рубаху на груди. А злобство сменилось насмешкой. - Благослови, мати, Ой, мати Лада, мати! Весну закликати… - Весна-Лада, что полна не плясками да песнями, а пахотой да севом. Потом и трудом, но свадебным столом и колыбелью. Да, она весна, она любовь и брак, да плодородие. Вечно юна и прекрасна… и плодовита красотой. Есть дочери у неё. Есть Леля, что как тень ступает за матерью. Пока та гонит первое солнце весной, разрушая зимний покой, Леля ступает вслед, но по земле, первою листовой. Дай нам житцу да пшаницу, Ляля, наша Ляля! В агародзе, сеножаце, Ляля, наша Ляля! Ровны гряды, ровны зряды, Ляля, наша Ляля! И снова тишина. Молчаливая и сонная. Лишь Энкиду задумчиво хмурит тонкие брови. - Ты сказала, что у Лады несколько дочерей, но рассказала лишь про одну. - Нет, я рассказала про обеих! Сердитый возглас эхом разлетается по каменной зале, полутёмной, с убегающими за солнцем уходящим последними лучами. Гильгамеш, с уходом солнца, всё яснее ощущает жажду, что терпеливо взращивалась днём сегодняшним. И ждал он лишь заката, чтобы жрице показать, что не глаголить о богах достойно девы. Но та глядит на солнца диск и печально голова её склоняется к плечу. - Прошу простить меня, владыка. Но должно к закату быть мне на ладье. И кивнув учтиво, спешит прочь она из залы. И хоть и скорбен её вид, но уста её смеются. О молодом короле, что жаждущ и горяч в своей самоуверенной молодости. И идея, что родилась под покровом страха, кажется столь осуществима, что становится скучно. Всё проще, чем даже мечталось. А взор глаз цвета молодой листвы провожает тонкий стан взглядом до великого Евфрата, где качается на прибрежных волнах величественная ладья северных земель. И молодое сердце пронзает леденящий страх. Видит он, как ступает дева по пескам и не оставляет следа, как касается канатов и не трепещут они, как смотрит она на людей, как ходит она меж них, но они её не видят.