Биполярное Расстройство

Лучи солнца, отчаянно пытающиеся пробиться сквозь бежевые шторы, слепят глаза, отчего я с недовольным еблом и огромным желанием разгромить весь мир, просыпаюсь. Я не помню, какой сейчас месяц, какой день недели, и не помню, сколько я уже провалялся в комнате Микки после очередного депрессивного приступа. Моей единственной дорогой пару раз в день является расстояние от кровати к толчку и обратно. Кажется, я даже не меняю свою позу. Вечное лежание на боку и вечно устремленный тупой взгляд в сторону окна. Иногда я вижу чьих-то незнакомых детей, которые радостно бегают по тротуару, играют в прятки, кричат, вопят и носятся в разные стороны. Раньше и не замечал, как в нашем районе много детей. Иногда я вижу Фиону, Липа и остальных Галлагеров, которые не решаются зайти в дом, а предпочитают говорить на улице вместе с Микки. Спрашивают, есть ли улучшения, нужны ли препараты, и не нужно ли меня запирать вновь в психушку. Милкович всегда им врет, потому что ему спокойнее, когда такой псих, как я, находится вместе с ним. Бывало, видел даже Фрэнка, клянчившего пару долларов, чтобы потусить в баре с какой-то молодой шлюхой. Верх наглости, иначе никак. Но мне поебать. Тревожит Милкович, который из мордобойного хуйца превратился в заботливую пидрилу. От его заботы мне хочется выть сутки напролет. Хочется повеситься, порезать вены, наглотаться таблеток. Лишь бы не делать ему больно. А вот хрена с два. Такие варианты в доме Милковичей, как бы странно не прозвучало, не срабатывают. Повеситься можно лишь на шнурках моих завалившихся неподалеку старых кедов, порезать вены ложкой, а глотать таблетки раз в день, которые и так уже лезут обратно. Бесит ни с того ни с сего проявляющаяся забота и любовь родных. Почему до установления диагноза я только и слышал величайшие отправления меня нахуй от Милковича и получал недостаточно внимания от самих Галлагеров? Сейчас же весь мир будто крутится вокруг меня. В комнату заходит Микки и аккуратно пытается стянуть с меня одеяло, чтобы взглянуть, как обычно по утрам, плачу ли я. Прячусь под подушку, потому что мне тошно видеть грустные глаза Микки. Это моя вина… Это моя настойчивость. В кого я превратил его? В неуклюжего недотепу, который все свое бабло тратит на дорогие лекарства, кормежку, а все свои нервы сжирает безостановочно моей депрессией? — Йен, прошу тебя, посмотри на меня. Поговори со мной. Хоть дай ложную надежду, что ты в порядке. Скажи, что ты просто обиделся на меня. Хочешь я дам тебе повод избить меня? Пойду, какую-нибудь гейскую шлюху на дороге сниму? Тихий и обеспокоенный голос Микки режет мои уши. Долблюсь буквально в подушку, чтобы не слышать его, а слезы предательски продолжают течь из глаз. Хоть плечи не дрожат. — Йен, ты месяц со мной не разговариваешь. Сейчас уже лето, а ты все молчишь. Прошу. После нескольких неудачных попыток выдавить из меня хоть слово он садится на край кровати, поближе ко мне, и рукой дотрагивается до оголенного плеча, из-за чего я вздрагиваю и отстраняюсь от него. Кажется, со временем я возненавидел людские прикосновения. Запах алкоголя забивается в мой нос. Прекрасно. Теперь я делаю из него второго Фрэнка. Хочется хоть глазком посмотреть на Микки, но не хватает силы воли. Я как лесбийская слезливая малолетка, и меня тянет блевать от этой хрени. — Ладно, похуй. Я могу рассказать, где я вчера был. У твоей семьи. Они устроили крутые обливания водой. Такие крутые, что Лип сломал ногу, поскользнувшись. Кстати, немаловажная новость, которая приключилась у твоих, так это то что у Дебби, наконец, месячные. Прикинь? Чувствую, как Милкович искренне усмехается, а после прижимается ко мне, осторожно одним пальцем возясь с одеялом. Я сдаюсь. Пусть смотрит. Откидываю подушку и переворачиваюсь к нему лицом, опустив одеяло до уровня рта. — Боже, Йен, — с долей радости шепчет Милкович и касается горячей ладонью моего лба, а затем впускает пальцы в волосы. Прикрываю в наслаждении опухшие глаза и прерывисто выдыхаю. А Микки смелее убирает одеяло с меня и пробегает подушечками пальцев по носу, губам, подбородку и спускается к шее. Он скучал, и я это чувствую каждым сантиметром своего слабого тела. Сердце больно сжимается, когда его опечаленный взгляд встречается с моим. — Мик, — из меня вырывается тяжкий хрип, и я понимаю, что мой голос неузнаваем даже мной, не то что Микки. Но он и этому рад. — Блять, Господи, Йен. Йен, сука, Йен, — тараторит брюнет, хватая меня за плечи, помогая мне присесть. Его адреналин зашкаливает, как от дешевого косячка. Меня заключают в крепкие объятия, и я не против. Но я больше не в состоянии говорить что-либо. Мне остается только громко зарыдать в плечо Микки, хрупкими пальцами до боли впиваясь в его кожу. Я сломлен. Окончательно сломлен. И никто этого не выдержит. Мои мысли будто были прочтены Микки, и он отстраняет меня от себя, смотрит в глаза и внятно уверенно продолжает шептать. — Хэй. Я знаю этот взгляд. Ты думаешь, я оставлю тебя? Думаешь, отправлю в дурку, чтобы ты и там им мозги ебал? Думаешь, я так легко сдамся? Я сын козла Терри Милковича, и ты думаешь, я пропущу то веселье, когда ты вновь получишь от меня после того, как будешь пытаться упиздить от меня? Плохо ты меня знаешь, Галлагер. Очень плохо, — брюнет громко смеется и гладит меня по волосам, — Я же говорил, что мы вместе? Мы вместе живем, вместе едим, вместе спим в одной постели, смотрим один телик и носим вещи друг друга иногда, так? Я твоя семья, Йен. Я, никто другой! Слышишь меня? А значит, я обязан разбираться с твоей хуйней в голове. Мы вместе разберемся. Не важно, сколько пройдет времени: год, десять, пусть сорок. Я рядом, мужик. Понял? И не смей накручивать и так больную голову! Микки приближается к моим губам и трепетно касается их своими. Пытается языком раздвинуть их, углубить поцелуй, но он не получает ни отдачу, ни отказ. И от этого мне еще противнее от самого себя. Мой мозг напрочь отказывает делать то, что желает мое тело. И я понимаю по растерянности Милковича, что дела идут еще хуже обычного. От такого поцелуя, конечно, кончить невозможно. — Ненавижу тебя, — с натянутой улыбкой произносит он. Собираю волю в кулак и обнимаю парня за пояс двумя руками. Легкое движение моих губ и у того явно сносит сейчас крышу. Появляется надежда, что старый добрый Йен Галлагер на долю секунды вернулся к нему. Милкович на мое удивление прерывает поцелуй и со всей силы душит меня объятиями, счастливо улыбаясь и тормоша меня из стороны в сторону. — Мик, — жалко зову его имя, понимая, что двинуться не могу…, — Блять, Мик. Микки, отпусти меня. Ты меня задушишь. Дышать, нечем, блять! Мой голос с каждым словом становится более живым и до меня доходит, что это, черт возьми, одна из самых длинных фраз, произнесенных мною за ближайшее время. — Сволочь, — с любовью чуть ли не визжит Микки, отпуская меня и не отводя взгляд, — Боже, оставайся таким, Йен, пожалуйста. А я буду тебя тихо ненавидеть дальше. Впервые за долгое время я слабо улыбаюсь этому парню и киваю головой. Ты будешь ненавидеть меня, а я буду тебя любить.