Вопреки.

Непредсказуемы пересеченья И разветвления наших дорог. Мы остаёмся на несколько жизней, Чтобы однажды столкнуться в холодном метро.

POV Ирина. В скором времени после произошедших событий Лёшка сильно захворал. Мальчик мучился болезненным грудным кашлем и высокой не спадающей температурой. Тетя Нюра поила парнишку какими-то целебными отварами, но те не помогали. Лёшка угасал на глазах. Ребёнку срочно требовался хороший доктор, однако найти его было весьма проблематично. Даже в мирное время, чтобы записаться на приём к врачу, следовало ехать в районный центр, а учитывая нынешнее положение вещей, вылазка в город казалась нереальной. — Ира, я умру? — хрипло произносит Алексей сухими, как наждачная бумага, губами.  — Не говори глупостей, Лёша, — прикладывая холодный компресс к его горячему лбу, произношу я.  — Ты никогда не умела врать, — буквально выдыхает фразу, болезненно морщась от очередного приступа кашля. — Я и сейчас тебя не обманываю, — стараюсь говорить уверенно, но ответ получается надтреснутым и горьким, — ты обязательно поправишься, слышишь? Обязательно! Лёшка молчит. Не верит. Страшно признаться, я и сама не верю, но ему об этом знать не следует.  — Хочешь, я спою тебе? — наклоняюсь к братишке, проводя рукой по его мягким курчавым волосам. Он коротко кивает. Пытливо вглядывается в мои голубые глаза, словно пытаясь там что-нибудь отыскать, и отворачивается к стене. «Разбросала косы русые береза, Раскраснелись щеки с сильного мороза Дым над крышей тонкой ниточкой струится Значит будут звезды виться в темноте январской ночи…» Мой голос звучит медленно и протяжно. Лёша закрывает глаза. Лицо его потихоньку разглаживается, а дыхание становится чуть спокойнее. Я не замечаю соленых мокрых дорожек, бегущих по моим щекам. Сейчас это не главное. Главное, чтобы он выздоровел. — Все будет хорошо, — шепчу, прислоняясь губами к руке парнишки. Пальцы немного дрожат, а глаза болят от усталости. «Нужно немного отдохнуть, — проскальзывает в моей голове шальная мысль. — Пару минут». Я укладываюсь рядом с братом и проваливаюсь в глубокий тревожный сон.

*

Наутро Алексею стало значительно лучше. Личико его порозовело, уста приобрели яркий живой оттенок, а очи загорелись лихорадочным блеском. Я не могла нарадоваться, глядя на брата. Весь день мальчик что-то весело щебетал про советскую армию, самолеты и военную технику, вызывая тем самым счастливую улыбку не только у меня, но и взволнованной тетки Нюры. Ближе к вечеру Леша опять зашелся в кашле. Специальные пилюли от жара не производили должного эффекта, отчего у парнишки начался бред. Он что-то говорил про маму, которая несправедливо обделила его блинами, про отца, потерявшего сапоги, про собаку Лайку, зачем-то съевшую все конфеты и о многом другом. Мысли Алексея путались, пугая своим содержанием. В конце концов, мальчик обессиленно опустился на подушки и уснул. Я находилась на грани истерики. В голове плутала безумная идея сейчас же ринуться в район, плюнув на нудные речи тёти о безопасности и запрет фашистов покидать село. Останавливало одно — если меня убьют, Лёшке станет только хуже. К тому же завтра в Старокаменское собирался приехать какой-то лекарь из соседней деревни. Вся надежда была только на него. Главное дотянуть до утра. До утра.

*

Тук-тук-тук, — стучит набатом в висках. Тук-тук-тук, — от ноющей боли внутри хочется содрать с себя шкуру. Тук-тук-тук, — кажется, ещё немного, и я захлебнусь в собственном отчаянии. Тук-тук-тук, — замолчите! Пожалуйста, замолчите! Я больше не могу!!! Тук-тук-тук — это Лёше готовят гроб местные мужики. Тук-тук-тук… Тук-тук-тук… Тук-тук… Тук…

*

POV Отто Во всем доме царила зловещая тьма: зеркала были завешаны плотными тканями, окна зашторены. Казалось, что даже солнце нарочно скрылось за тучами, чтобы не нарушать общую атмосферу безысходности. Кругом стояла тишина. Она оглушала, заставляя тревожно вздрагивать от каждого шороха. Никто из жильцов ещё не вернулся с похорон, поэтому я был полностью предоставлен самому себе. Моё внимание привлекла простенькая чёрно-белая фотография на стене. Она слегка покосилась, и я решил её поправить. На карточке был изображен погибший мальчик, Ирина и молодая женщина, по всей видимости, мать. Я потянулся было к резной рамке, но тут услышал за спиной резкий оклик, почему-то показавшийся мне совершенно неуместным в царящем безмолвии. Вздрогнув, я обернулся на голос и заметил Иру, наблюдавшую за мной опершись о стену. Во всём чёрном девушка напоминала призрака. Тяжёлый взгляд ее сёрых колючих глаз невольно заставил меня отойти от стены.  — Я всего лишь хотел поправить, — начал было я, но досадливо замолчал, вспомнив, что Ирина не понимает по-немецки. Русская тем временем тяжело опустилась на пол, и, обхватив голову руками, начала мерно раскачиваться, шепча то ли молитвы, то ли проклятия. Больше всего на свете мне хотелось выйти из комнаты. Однако я оставался на месте, и сконфуженно заламывая пальцы, следил за творившимся с белокурой красавицей безумием. Нужно было что-то сделать — сказать, подбодрить, утешить. Только как? Как, дьявол, если мы люди из разных миров в прямом и переносном смысле этого слова?! Не сумев придумать ничего лучше, я резко подошел к Ирине и крепко её обнял, стараясь выразить этим дружеским (?) жестом путаницу чувств, творившихся у меня в душе. Я ожидал того, что девушка оттолкнет меня, закричит, ударит, но она лишь крепче прижалась ко мне всем телом.

*

POV Ирина. Осознание того, что я обнимала врага, придёт потом. Возможно, завтра или послезавтра, но только не сегодня. Сегодня я слишком мертва, чтобы о чём-то думать. Слишком. Снова всего слишком, жаль только, что не хорошего.