Вопреки.

POV Ирина Вы когда-нибудь всерьез размышляли о смерти? Задумывались о том, что последует за жадным прощальным вдохом, который сорвется с ваших посиневших губ? Задавались вопросом, что случится, когда ваши глаза взглянут на мир в последний раз, а Жизнь, питающая каждую клеточку вашего тела, покинет его? Лично я никогда раньше не думала о том, каково это — умирать? Собственная смерть казалась мне такой далекой, такой нереальной и немыслимой… И что же теперь? Каждый день - словно последнее мгновение преступника на гильотине. Молчаливое ожидание казни. Безропотное смирение с собственной гибелью… Я боюсь. Нет, не смерти, хотя, если признаться честно, и ее тоже. Больше всего меня страшит мысль потерять себя в чудовищной мясорубке людских страданий, именуемой Войной. С каждым днем я все больше и больше привыкаю к адскому пепелищу, в которое превратилась моя страна. Кровь и грязь, кои покрывают каждый дюйм моей родной земли, теперь кажутся мне чем-то обыденным — безобразным, пугающим, ненавистным, но обыденным… Так странно, иногда мне чудится, будто бы мирное время, которое лелеет в мечтах и воспоминаниях каждый советский человек, — не что иное, как выдумка какого-то сумасшедшего фантазера, решившего немного раскрасить безумный мир боли, слез и отчаяния своими грезами. Любовь? Вы издеваетесь! Порядочность? Устаревшее слово! Каждый выживает, как может, сам справляясь со своими горестями и бедами, которые, как известно не приходят поодиночке…

***

О том, что неподалеку от Старокаменского вовсю буйствуют партизаны, знали все, в том числе и фашисты. Народные мстители действовали сродни мародерам: они поджигали немецкие склады с продовольствием, воровали у фрицев оружие, срывали операции контрнаступления, убивали солдат Третьего Рейха. Немцы полагали, что во всех совершаемых бесчинствах были замешаны местные, и дабы урезонить их пыл, громогласно предупреждали о том, что если кто-нибудь из жителей Старокаменского будет замечен в союзничестве с подпольщиками, всю его семью ожидает публичная казнь. Тема партизан стала для каждого из сельчан непрестанной зубной болью. С одной стороны все радовались, когда «борцы за справедливость» совершали очередное нападение на фашистов, а с другой - боялись, что чаша терпения фрицев переполнится и вся злость оккупантов выплеснется на невиновных.

***

Двадцать восьмое октября тысяча девятьсот сорок первого года врезалось в мою память как самое тяжелое воспоминание о минувшей войне. День не задался с самого утра. Виной тому был холодный осенний дождь, не прекращавшийся со вчерашнего вечера. Крупные капли барабанили по жухлой прелой листве, отдаваясь набатом в ушах. Этот звук раздражал, заставляя внутренности сжиматься от необоснованной щемящей тревоги. Лешка сидел на подоконнике, и недовольно насупившись, изредка бросал в мою сторону сердитые взгляды, которые я стойко игнорировала, продолжая заниматься уборкой. Дело было в том, что мой дражайший братец ни свет, ни заря собрался немного «прогуляться», чем вызвал мою возмущенную тираду по поводу светопреставления, творившегося за окном. Естественно Лешке не по душе было наблюдать за крушением собственных планов, поэтому надувшись, словно мышь на крупу, мальчишка пододвинулся ближе к окну и попытался всем своим видом показать мне, что очень обижен. Стараясь не обращать на сердитую Лешкину физиономию никакого внимания, я принялась за уборку. Громкий стук в окно, раздавшийся ближе к полудню, застал меня врасплох. Подумав, что вернулся квартирант, пропадавший неизвестно где с четырех утра, я, скорчив недовольную гримасу, направилась открывать дверь. Однако по ту сторону тяжелых ставней меня ждал вовсе не ненавистный фриц, а Лидия Никифоровна — грузная низкорослая женщина с мягкими чертами лица и редкими длинными прядями седых волос, которые она обычно собирала в незатейливый пучок. — Ирочка, Ирочка, беда-то какая, беда, — с трудом восстанавливая сбившееся дыхание, произнесла Лидия Никифоровна. — Что случилось? — не на шутку перепугавшись, молвила я, отступая на шаг, чтобы женщина могла войти в дом. — Зиновьевых, всех, всех до одного… Пашку поймали… С партизанами спутался, окаянный, — тараторила та в ответ. Я невольно прижала руки ко рту. В горле мгновенно пересохло, а голова пошла кругом. — Как поймали? — звонко и испуганно воскликнул Лешка, выглядывая из-за моей спины. — Да так и поймали! Пашка нашим бойцам картошку относил, а немцы тут как тут — сцапали, родненького. С партизанами-то просто пострелялись, никого не изловили, а его-о-о-о-о, — завыла Лидия, всхлипывая. Лешка с силой сжал кулаки и стиснул зубы. «Пошел все ж таки», — пробормотал он, глядя в одну точку. — Что ты сказал? — невольно переспросила я, чувствуя, как сердце трепыхается, словно птица, загнанная в клетку. — Ничего. Неважно… Теть Лид, где он? — тихо произнес парнишка, пытливо вглядываясь в серо-голубые глаза женщины. — Дак, того… на площадь их всех погнали, фрицы то… — Пошли, — резко дернув меня за руку, крикнул Лешка, ловко спрыгивая со ступенек крыльца. Вскоре к нему присоединилась и я.

***

Дождь, казалось, припустил еще сильнее. Под ногами неприятно чавкала грязь, а сердце по-прежнему билось о ребра, словно предчувствуя недоброе. На площади уже толпилось много старокаменских. Мужики и бабы стояли, прижавшись к друг другу, словно выводок куцых цыплят, ожидавших расправы хищника. Немцы тем временем сооружали мощные деревянные столбы, предназначение которых было известно только им. Лешка топтался рядом, беспокойно ерзая на месте. Парнишка то и дело привставал на носочки в надежде увидеть своего товарища Пашу, приходившегося ему ровесником. Наконец по толпе пронесся протяжный вдох, после чего я увидела, как четверо фрицев, вооруженных автоматами, ведут все семейство Зиновьевых к самодельной сцене, построенной в мирное время местными мужиками. С моих губ невольно сорвался не то хрип, не то стон. Дядя Игнат шел впереди всех и, гордо вскинув темную курчавую голову, глядел прямо перед собой. Его лицо не выражало никаких эмоций, за исключением разве что отстраненного спокойствия и молчаливой усталости. За мужчиной следовала красивая темноволосая женщина, приходившая его женой. Ее звали Марией. Женщина была на сносях, и у Зиновьевых вот-вот должен был родиться ребенок. Нижняя губа Марии была разбита и из нее сочилась кровь, которая стекала по подбородку вместе с крупными каплями дождевой влаги. Вслед за матерью шествовал Пашка. Он не смотрел в толпу, не оглядывался по сторонам, а твердо шел вперед к своей гибели. Я перевела взгляд на Лешку, который часто-часто моргал и с силой стискивал зубы. Глаза против воли наполнились горькими солоноватыми слезами. Перед помутневшим взором воскресли воспоминания недавнего прошлого, когда будучи немного помладше я играла с этими шалопаями в салочки, гоняла мяч по двору, вызывала пиковую даму и смеялась до потери пульса над их глупыми шутками. Горький ком, вставший в глотке, не хотел рассасываться. Вместо этого он лишь болезненней сдавил гортань, когда я увидела Анечку, маленькими шажками топавшую за своим братиком. На девочке было надето легкое платьишко и плотный беленький платочек. Анюта плакала, то и дело осматриваясь и не понимая, что за действо разворачивается вокруг нее, и почему она принимает в нем непосредственное участие. Стоявшие рядом бабы тихо завыли, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и начали молиться, изредка венчая себя крестным знамением. Я прикрыла глаза. Желудок болезненно сжался, грозясь выплеснуть наружу недавний обед. Между тем один из фашистов взошел на подмостки и начал что-то вещать на своем дьявольском языке, раз, от разу тыкая своими пухлыми пальцами в Зиновьевых. Сердце билось все сильнее и сильнее, отдаваясь болезненным звоном в ушах. Мне казалось, что я потеряла счет времени. Заткнув уши, я мечтала лишь об одном — не слышать надрывного рыдания Анечки, завывания близстоящих старух и грубого голоса немца. Вскоре одно из моих желаний исполнилось. Фриц замолчал. А после началось «зрелище». «Зрелище», которое до сих пор является мне в самых страшных кошмарах и заставляет просыпать в холодном поту, с трясущимися от страха руками. Половину из того, что творили фрицы, я не видела… Нарочно глядела себе под ноги, закусывая до крови губы, чтобы не смотреть на совершаемое убийство. Однако, когда вой Анечки, наполненный нестерпимой болью усилился, я все же нашла в себе силы взглянуть на Зиновьевых. Все четверо арестантов висели на сооруженных фрицами столбах. Руки у них были связаны за спиной, ноги не касались земли. Плечевые суставы неестественно вывернулись от ненормальной позы. У всех, за исключением Анютки, которая продолжала дико орать и извиваться, словно подстреленный зверек. На лицах застыла гримаса адской боли, протеста и ненависти. Я почувствовала резкий рывок около себя. Это не выдержал Лешка. Он устремился прочь. Прочь от криков, от сочувствующих вздохов, от негромких молитв, от смеющихся немцев, от боли, от безысходности, от смерти… Да, над всей этой толпой витала старуха Смерть, по крупицам вбирая в себя крошечные частички Жизни. У Смерти было лицо. И голос. И глаза — миндалевидные, ярко зеленые, чуть прищуренные глаза Павла Зиновьева, взрослого ребенка. Смерть смотрела на меня, одаривая мои уста своим гнилым могильным дыханием, грозя костлявым скрюченным пальцем и улыбаясь тонкими синюшными губами. Меня замутило, и я бросилась вслед за Лешкой, который несся не разбирая дороги в лишь одному ему известном направлении. Он пробежал дом тетки Нюры, двор Новиковых, Вороновых, Павловых, Евтушенко… Я что-то кричала ему вслед, срывая голос, однако Лешка не обращал на мои крики никакого внимания, продолжая свой безумный бег. Наконец, около леса парнишка остановился, упал на колени и мертвой хваткой вцепился обеими руками в росшее неподалеку дерево. Я присела рядом с ним, осторожно трогая брата за плечо. И тут Лешка зарыдал. Зарыдал так, как никогда прежде. Навзрыд. Худые узкие плечи мальчика судорожно сотрясались, вторя его громким всхлипам. Легкая одежда вся промокла и прилипла к телу, словно вторая кожа. Руки, запачканные грязью, яростно размазывали по щекам крупные яростные слезы. Я не удержалась, и с силой оторвав Лешу от дерева, крепко прижала к себе. Я обнимала брата так, словно в его худом изможденном тельце сосредоточилась сама Жизнь. Мои губы, которые уже не принадлежали мне, шептали какие-то бредовые слова утешения и убеждения в том, что все будет хорошо. Однако Лешка не слушал, или не хотел слушать… Он кричал. Кричал, какую-то чепуху, будто бы сегодня была его очередь, и он бы не попался, если бы пошел. Кричал, будто бы это я во всем виновата. Будто бы я ему вовсе не мать, чтобы приказывать, и в следующий раз он обязательно все сделает как надо. И еще что-то. Перекрикивая дождь. Яростно. Зло. Надрывно…. Наконец Лешка затих. Лишь иногда с его губ слетали редкие всхлипы, как напоминания о былой истерике. Я откинула назад его светлые кудри и поцеловала в лоб, снова лепеча, какую-то ересь о том, что все наладится. Потом я встала с колен и протянула брату холодные мокрые руки, которые он принял, тоже поднимаясь на ноги. Ни слова не говоря друг другу, мы направились к дому. Уже в избе я стянула с Лешки, промокшую насквозь рубашку, и хорошенько вытерла парнишку полотенцем, а затем, напоив его кипятком, уложила в постель. После того как Лешка уснул, я, поправила сбившееся одеяло, и вышла вон из комнаты. С силой прижавшись каждым своим позвонком к дверному косяку, я устало прикрыла глаза. Слишком много всего за сегодняшний день. Слишком много. Слишком. Входная дверь с громким скрипом отворилась, впуская в свои объятья человека, которого я меньше всего хотела сейчас видеть. Я резко открыла глаза. Передо мной стоял Он. Темные, словно воронье крыло, волосы прилипли к высокому лбу. На покрасневших от холода щеках поблескивала дождевая влага. Одна рука фрица была перебинтована, что не могло не вызвать моего злорадного удовлетворения. Я смотрела на Него, не в силах оторвать взгляда от карих глаз, также устремленных на меня. Мое тело словно обмякло, не имея сил пошевелиться. Из него будто бы высосали душу, не оставив взамен ничего. Н-и-ч-е-г-о. Только Пустоту. Щемящую. Сводящую с ума Пустоту. Я продолжала буравить немца взглядом, пытаясь уловить то чувство, которое плескалось в глубине его черных очей. И наконец, я поняла, что испытывал фриц, глядя на мою худую фигуру, облаченную в грязные лохмотья. Это была Жалость. Банальная Жалость. Я почувствовала, как слепая ярость накрывает меня с головой и, больно хлестая внутренности, заставляет тело прийти в движение. Я сделала шаг вперед. Всего один, но его хватило, чтобы оказаться рядом с Ним. Фашист продолжал стоять на месте. Продолжал жалеть. Жалеть. Я сама не поняла, как ударила Его. Просто в следующее мгновение почувствовала, как кровь от пощечины прилила к ладони. Я вздрогнула, словно ударила не немца, а саму себя, и невольно вгляделась в лицо, стоящего напротив меня человека. Я старалась узреть, что изменилось в Его чертах, в Его глазах, в Его сознании… А еще я ждала. Ждала Его реакции. Признаться честно, я была даже готова к ответной пощечине, которая бы убедила меня в том, что рядом со мной живет бездушное ничтожество. Однако ее не последовало. Немец лишь отодвинул меня с прохода и прошествовал в свою спальню, а я смотрела ему вслед не в силах сделать ни шага. В эту минуту лишь один Бог мог догадываться, как я Его ненавидела.