Прием, прием

      Всей ладонью от колена вверх по светлой коже. Сквозь просвечивает венка, поверх тонкой кожи еще более тонкий, невесомый пух, который и губами-то ощутить сложно, и несколько крупных капель после душа. Он размазывает их, уже совсем теплые, они не приносят утешения, только дразнят еще больше.       А с другой стороны — от его колена движется ее рука, легкая и ухоженная рука офисного сотрудника, но движется с верным нажимом, слегка царапая ноготками внутреннюю сторону бедра. Задевает невзначай мошонку, и от мимолетности касания его подбрасывает. Наймэй осторожно тянется в кресле, выиграв право первенства, и наклоняется, волосы щекочут живот и пах, и…       Док выдыхает сквозь зубы, наощупь снимает ее влажные пряди с себя — слишком жарко и не видно лица, но вторую проблему это не решает. Он видит перед собой кругленькую коленку, прикусывает ее и незамедлительно отпускает. Слишком жарко, касаться друг друга всем телом сразу же после душа стало невыносимо, а от того, что она делает сейчас…       Отрываться еще более невыносимо, и заняв поперек маленький диван, они не отрывались, постепенно и без спешки приводя друг друга в состояние почти-потери-сознания. Уступить совершенно необидно. Женские пальцы умели быть твердыми, а язык — острым, и он бы не сказал, что делается это строго вовремя — скорее время становилось таким только тогда, когда начиналось действие.       Наймэй нарочно не чмокает и не хлюпает ртом — ей не нравится изображать и симулировать, и всякий раз, когда вместо вибрирующего, отзывающегося во всем его теле стона из ее губ появляется подобный звук, он вздрагивает с каким-то стыдливым удовлетворением. Вряд ли ей неизвестно, как на мужчин влияет создаваемое женщиной впечатление, что ей очень вкусно; но и он в курсе, насколько его любовь ценит искренность.       Он гладит ее плечи машинально, не думая, перебирает волосы кончиками пальцев и вздыхает через раз. Наймэй делит с ним душ, тепло и доверие, никто не сомневается и не спрашивает ни о чем, и целый вечер можно провести без единого слова, даже не глядя в глаза.       Можно их как-нибудь завязать…       Док гладит мягкую ножку, легонько дует на влажный след, и, несмотря на жару, на бедре появляются мурашки, Наймэй двигает головой, опускаясь так глубоко, как делала редко, обхватывая плотно губами основание. Он сжимается весь, хрипит, выдерживая паузу, что она может провести без воздуха, от желания двинуть бедрами, вбить себя еще глубже темнеет в глазах. Док несдержанно стонет, когда девушка освобождает свой рот, но обхватывает рукой член. Ей неудобно и не менее жарко, чем ему, она лежит поперек его бедер, не опираясь больше о край сидения, но он, приподняв голову, теперь может видеть ее лицо. Покрасневшее, с угадываемой испариной под растрепанной челкой, блестящими глазами и губами — боже! — губами, такими изумительно яркими от прилившей крови.       «Я хочу тебя целовать», — думает он все то время, что не может ровно вздохнуть.       По новой целует ножку - неловко, сбивчиво, то и дело упираясь в нее лбом.       Ее плавно подводящая к завершению ласка сменяется на рваные, резкие движения, он готов сию секунду взорваться, но так хочется оттянуть этот миг еще на чуть-чуть, и еще… Когда Наймэй вновь опускается на него ртом, он не просто сдается — он не успевает этого даже понять, но тело плывет и вздрагивает долго, так долго, что становится ясно: его любовь снова подчинила для него время.       — Прости, — шепчет она в ответ на простую ласку, и целовать ее хочется еще больше.       Слишком жарко, и она действительно устала, и не сумеет сама, но извиняться поэтому…       — Ты чудо, — выдыхает он, еще оглушенный, ловит неуверенную улыбку. От этой улыбки становится тесно в груди, бывшей, кажется, такой же пустой, как и все тело.       Садится неловко, опираясь плечом о спинку кресла, ее ноги оказываются под локтем, и он гладит их, глядя в лицо, не отрываясь. Наймэй разморенно вздыхает и сворачивается удобнее, ее ресницы подрагивают в ответ ненамеренно твердому движению его рук, но остановиться девушка не просит.       Док прикрывает глаза и думает, что ради такого доверия можно потерпеть как минимум с сексом, а как максимум с тем, чтобы зацеловать ее до обморока.