Ленинградская резня

Механический голос оповещал о прибытии поезда, казалось, он был холоднее, чем плитка на платформе вокзала, но на прохладу девушки старались не обращать внимание, да и не было в этом надобности, ибо прохудившиеся меховые жакеты были сполна искуплены греющими мыслями о мелочи, которую каким-то чудом удалось наскрести на купейный вагон. Ехать было не очень долго, так что можно было ограничиться плацкартом, тем не менее, осознание того факта, что по приезде в Ленинград их ждет жуткая волокита и никакой радости, детективки хотели хотя бы такой мелочью скрасить последние мгновения своей жизни, ибо то, что следовало за этим, было как-то трудно назвать жизнью — тягучая нуга, но не жизнь, никак нет. Таня вытирала глаза и так отсыревшей от слез горжеткой, поминутно театрально всхлипывая, что не отменяло того, что ее печаль была вполне искренней, хотя печалью это было назвать затруднительно: скорее, она испытывала нечто похожее на внезапный шок, ибо события в ее жизни слишком быстро друг друга сменяли, что буквально вызывало у неё сартровскую реакцию. Лиля же казалась каменно спокойной, да скорее это походило на оцепенение, право же, все испытывают эмоции по-разному. Понуро склонившись, Таня трепала Лилину манишку, точно стараясь отпороть ее ногтями. Манжеты на Таниной блузе были не застегнуты, а пуговицы держались на тоненьких ниточках, но думала она не об этом. — Фрустрируешь? — Понемногу. К сожалению, Ленинград был не настолько далеко от Рязани, как Тане с Лилей бы хотелось, и прибытие поезда к месту застало их врасплох, они слишком надолго выпали из реальности. Сходить пришлось наспех, возможно, даже не собрав всех вещей, однако ничего важного они с собой и так не брали. Задумавшись о смысле жизни, они ненадолго задержались на ступеньках, но пинок проводницы Агриппины Анисимовны как-то пробудил в них новое дыхание, и, приземляясь лицом на перрон, они вдвоем одновременно решили написать совместную статью об экзистенциализме. Но это потом. Все потом. Сейчас важнее было другое: как они будут объясняться перед Осипом Максимовичем и какие им улики предоставить в доказательство вины Есенина в еще одной смерти? С мыслительным процессом было затруднительно, так что девушки решили зайти в ближайшую харчевню, как раз приближалось время обеда, а они, помнится, несколько дней и маковой росинки во рту не держали. — У меня, кажется, где-то был четвертак, — Таня судорожно рылась в карманах жакета и с ужасом обнаружила в одном из них огромнейшее отверстие, — Вот черт, говорила мамаше, новый пора покупать, а она заладила со своим „Цени, что имеешь“. Я бы на нее посмотрела, если бы у нее денег не было даже на то, чтобы отобедать, как бы она заговорила. — Да успокойся ты, право слово. Я заплачу, у меня были какие-то деньги, вроде бы. Потом разберемся. Посуду помоем в крайнем случае. — Знаю я это все! Я у братьев Гримм читала…Что в этих харчевнях не делают только, Господи Иисусе. — Ладно, я знаю один кабак на окраине… — Еще лучше, черт бы тебя побрал. Кто там днем сидит? Впрочем, может Есенина встретим, может, книгу мне подпишет. Было очень трудно идти. На разбитой дороге было полным-полно драных тетрадных листов, осколков от бутылок, много валялось окурков, пьяниц, прочего мусора. На предпоследних Таня зачарованно заглядывалась, пытаясь разглядеть в них Есенина. Погода, как и всегда, нагоняла тоску и серость, но коренной ленинградке Тане это было не в новинку, а Лиля была увлечена написанием СМС-ки внеочередному любовнику. — Лиль, алло, двадцать четвертый год на дворе. — Ой. Лиля быстро закинула новенький смартфон в черную дыру и зашагала дальше, как ни в чем ни бывало. — Вот, пришли. Их глазам предстало жуткое здание с низкими ставнями и вовсе без дверей, когда-то древняя арка теперь выглядела, как ненужное старье, а остатки шифера на крыше были в чем-то, отдаленно напоминавшем гуталин, но это никак не мог быть он. В опаской зайдя в узенький дверной проем, девушки подобрали полы платья и сделали это отнюдь не зря, поскольку вся земля (ибо пола там попросту не было, если не считать несколько гнилых досок полом, тогда он, разумеется, был) была покрыта продуктами обмена веществ, винные этикетки весело бултыхались и трепыхались в лужах блевотины, что вызывало у обеих девушек всю ту же сартровскую реакцию. — Ебать, куда я попала? — Ну, это, по крайней мере, лучше, чем твоя квартира. — В этом ты права. Вдруг Танина заветная мечта исполнилась: в одном из мирно спящих на стульях алкашей она признала Сереженьку. Девица хотела было тут же ринуться ему навстречу, но Лиля схватила ее за воротник жакета и притянула к себе. Воротник вздернулся, будто этим захватом его достоинство унизили, да разве мог неодушевленный предмет что-то чувствовать? — Тише ты. Ты не видишь, что мы его даже если под стенку поставим, он не отрезвится? — Прекрасно это понимаю. Но у меня есть способ получше. Таня скрестила пальцы и томно, словно мантру, стала что-то самозабвенно бормотать, а потом встрепенулась и закричала: — БЕСПЛАТНОЕ БУХЛО! Сергей Александрович подскочил и пробил потолок этого смутного места своей светлой головой, от чего на ней появились небольшие ссадины, к тому же кудри немного растрепались, но это было нестрашно. Пока златоглавый не успел опомниться, девушки вытащили его из этого пекла на свежий воздух и понесли ближе к зеленой травке, куда они его и положили. Когда он все же отошел от первого шока, Сергей стал вырываться и спрашивать, что им нужно. Вскоре его замутненный взгляд стал более ясным и он узнал девушек. Сергей очень обрадовался и захотел прогуляться с ними. Ни одна из них не считала это хорошей идеей, но одна мысль о том, что лет через сто их фотографию выложат в паблике про Есенина с восторженным комментарием манила их и парализовала их языки, не давая сказать „Нет“. Они долго бродили по окрестностям осеннего Ленинграда, ветер поднимал столпы пыли, которая летела гуляющим прямо в лицо, как и сигаретный дым, который исходил от редких курящих прохожих, как и запах гудрона, пар, исходящий из прачечных, ароматы свежей выпечки и старого вина, и тысячи, тысячи других запахов. Было ужасно романтично и утомительно, и оживленные, и совершенно пустые улицы нагоняли одинаковую хандру, у Тани даже, кажется, начались галлюцинации. Она настаивала на том, что видела человека с сукровицей, текущей из пустых глазниц, но другие ничего не видели, и им оставалось лишь запасаться чесноком, серебром и распятиями. Таня даже спросила у какой-то случайно шедшей мимо интеллигентного вида старушки, какой сейчас год, от чего та со скоростью света побежала звать священника, но троица удрала с места быстрее, чем дьяк успел прийти. Сергей читал девушкам „Русь уходящую“ (по крайней мере, им так казалось). «Вот идиот, — презрительно хмыкала Лиля, — лучше ничего подобрать не мог. Вот как пятнадцатилетние девочки Вконтакте „Заметался пожар голубой…“ цитировал бы и никаких проблем.» Позже он начал говорить что-то про советскую власть, но Таня вскользь упомянула, что является агентом КГБ и за себя не ручается, что заставило Сергея в очередной раз перекреститься. Плененные недюжинным обаянием Сергея, девушки вовсе забыли, что он убил как минимум двух человек и вообще абсолютный имажинист. Когда они прошли очередную узкую улочку, Таня таки вспомнила об этом и начала оглядываться в поисках таксофона. Таксофон был Танею успешно найден, и она уже неслась к нему, сломя голову и зажав в кулаке пятнадцать копеек. Кинув их в монетоприемник, Таня уже судорожно крутила барабан, вовсю набирая номер Осипа Максимовича. — Алло, да? Здравствуйте, да. Я тут пренебрегаю историей развития мобильной связи, а вы? Прекрасно. Я сейчас где-то на Английском проспекте, вот. У меня топографический кретинизм, что хотите? Плохо ориентируюсь. Возможно, я где-то в другом месте, сейчас у Лили спрошу. Да, я с ней. Нет, я правильно все сказала. Мы с Есениным. Приезжайте, пожалуйста, пока мы не ушли. Таня положила трубку и резво ускакала к своим двум товарищам. — О, вот и ты! Мы уже заждались тебя, солнышко. — Даю голову на отсечение, ты просто забыл мое имя. Ладно, давайте тут еще посидим. Вот, посмотрите, какое бревно красивое. — И правда. Все дружно присели на это самое бревно и стали болтать о всякой чепухе, которая даже отдаленное не казалась чем-то, имеющим смысл. Таня сунула руки в муфту и отвлеченно смотрела в сторону, думая о губах Пастернака. — Чего задумалась? Знаете, я хотел показать вам одну занимательную вещь, она в доме напротив, и это действительно очень интересно. Таня все еще думала о Борисе Леонидовиче, но ноги сами повели ее в нужную сторону, зашли в парадную, поднялись на третий этаж, повернули направо и терпеливо ждали, пока Сергей откроет дверь. — Ну, мы почти пришли. Уже занимательно, правда? Разувайтесь и из передней прямо в комнату идите, я вас там ждать буду. Лиля разулась и прямо босыми ногами пошла туда, куда указал Сергей, а Таня решила перестраховаться, поскольку вся эта операция не внушала ей доверия, и надела сменную, более удобную обувь, прежде чем проследовать в комнату. В коридоре она вступила во что-то липкое, но не посмотрела на пол и вообще не обратила на этот факт никакого внимания. Зайдя в комнату и заперев за собой дверь, девушки ощутили животный ужас. В морщинистые трещины на голом бетонном полу и стенах въелся запах карболки и формалина, отовсюду разило плесенью, сыростью и грибком. От удушливого запаха формалина подкашивались ноги, но девушки старались устоять. Но самим жутким было не это, нет. Самим жутким в этой картине было точно окрашенное мовеином тело Мариенгофа, рядом с которым валялась одинокая бутылка из-под лимонада, наполненная метанолом. И Сергей… Его не было. — Валим отсюда. Нахуй. — Ага. Быстро. Решительно. Не думая вообще ни о чем, детективки выбежали к чертовой матери и из квартиры, и из парадной и остановились возле того самого красивого бревна. — Ну красивое же. — Я и не спорю. Они тревожно ходили кругами, обдумывая мотивы амбивалентности и вообще поступков Есенина, а так же будущее своей совместной работы про экзистенциализм, хотя Тане больше хотелось писать про абсурдизм. Кого я обманываю, ничего ей уже не хотелось. Только лежать в теплой, ласковой постели с томиком Пастернака в обнимку и чтобы вся эта вакханалия кончилась. А больше ничего не хотелось. Вдруг девицы услышали странный топот и кряхтение где-то в стороне. Оглядевшись, они заметили вблизи Осипа Максимовича. Но почему он шел пешком? — Здравствуйте, девчата. Машина сломалась в пути, даже не знаю, что и думать. Надеюсь, у вас произошло что-то важное. — О, да! Конечно…Черт, я даже не могу об этом говорить. Давай мы тебе, Ося, лучше покажем…Да-да, в том доме. Правда, бревно красивое? — Ты мое самое любимое красивое бревно, Лиличка. Ладно, пошли. Троица с небольшими изменениями в составе поднялась на третий этаж, и все по тому же пути направилась в злополучную комнату. — О божечки, ужас какой…Это же штаб-квартира его, выходит…Нет, нет, нет. Пусть полиция с этим всем разбирается, ебал я это все. — Охуительно, восхитительно. То есть, мы ездили на обоссаных плацкартах, спали у смутных деревенских девушек, ели пенопласт и слушали глупые стихи ради того, чтобы ты сказал „Я ебал это все“? — Ну да, а в чем претензия? — Как бы тебе объяснить…Ладно, с тобой я потом поговорю. Катим отсюда как можно скорее. Лиля, Осип и Таня вышли из дома, намереваясь отправиться к последней домой. — Вот сейчас попьем клюквенного морсу с птифурами и будет жизнь прекрасна…Не думайте об увиденном, хорошо? Хотя бы пока. Они пытались. Пытались не думать. Выходило плохо.