My immortal

Закатное солнце плавит оконные стёкла. Оранжевым светом мерцают облака в золотистой паутине. Его любимым цветом. Дни становятся длиннее. Чувствуется приближение тепла. И уже первые лучи закатного мартовского светила освещают столешницу, покрытую тонким слоем пыли. Мужчина за ней снимает очки, потирая переносицу и зажмуривая глаза. После, оставляет их около кистей и заваривает себе чай, бросая в кипяток несколько листиков мяты. Аромат наполняет кухню, густой клуб пара поднимается над кружкой. Мужчина возвращается на место, ставя чашку рядом с книгой. Он неловко пристраивает протез рядом. С прошествием долгих лет он уже привык к этому утомительному занятию. Пластмасса брякает по деревянному полу. Он переводит дыхание, прежде чем окунуться в озеро своих кошмаров, что были самым большим счастьем в его жизни. Он рисует одуванчики в оглавлении страницы. Сглатывает комок в горле, ерошит седые волосы и закатывает рукава белой рубахи до локтей. Он принимается за текст, но лист до сих пор пуст. Слова не складываются во фразы. Он снимает с руки остановившиеся часы, отпивает немного чая и вновь берёт в руки кисть. Мужчина начинает рисовать излюбленные черты лица, кажется, что он мог нарисовать его даже с закрытыми глазами. Ему не приходится долго вспоминать. Его преследует этот лик в счастливых снах и кошмарах. Рука дрожит, и кисть падает на пол. Он роняет голову на руки, пытаясь прогнать слёзы. Перед глазами образ жены. Она так долго боялась забеременеть, что когда узнала об этом, то долгое время молчала, не зная, что с этим делать. Когда же она осмелилась ему об этом сказать, то не было на свете человека счастливее его. Он держал её руку и шептал на ухо, что всё будет хорошо, что у них есть семья, есть книга, что теперь всё по-другому, пока она роняла горячие слёзы на его ладони. Они засыпали в обнимку. Он вовсе перестал отходить от жены. Кошмары одолевали её каждую ночь с новой силой, и страх потерять ребёнка висел невидимой угрозой. Она перестала охотиться. Просила побыть с ней рядом. Он часто засыпал на полу около кровати, откинув голову назад, опершись на стенку, но, не отпуская маленьких холодных пальцев. Он нарисует их. Сохранит в памяти эти драгоценные моменты. Запечатлеет их навеки, оставляя неподвижными на страницах, но живыми в его памяти, что до сих пор хранит её шёпот: «Не отпускай.» И в лучах закатного солнца он видит, как она держит их сына, поглаживая по светлой головке, пока дочь собирает рядом цветы. А он лишь боялся спугнуть момент и сидел в тени широких кустов, рисуя свою семью. И сердце заходилось в радостном ритме, когда она улыбалась. За долгое время со дня смерти Прим. Но боль ушла из её взгляда. Стёрлась, заменилась нежностью и любовью, с которыми она смотрела на их детей, покачивая на руках младенца, солнечные нити путались в её тёмных волосах, а она лишь смеялась, и этот звук был дороже любого золота на свете. Кружка с чаем летит на пол, разбиваясь. Он совсем не заметил, как сжимает уши своими же руками, закрывая их, чтобы не слышать этого звука. И душа наполняется болью. И не услышать больше пения сойки-пересмешницы в их доме. Лишь в его памяти будут жить эти звуки. Как она пела колыбельные детям, как говорила ему, что любит, как шептала его имя, он никогда не выбросит из головы сводящие его с ума воспоминания. Он рисует ромашки, венок из ромашек на её тёмных волосах. Именно тот, который она сплела и надела в день свадьбы. И красный цвет стоит перед глазами — цвет огня, который в ту ночь слышал их клятвы. Он запишет каждое слово. Самое дорогое и такое желанное. То, которое слышал только он. Ни одна живая душа, ни одна камера не видела этого таинства. И новый абзац, и новое слово. Приступы. Мужчина потирает уставшие виски, откладывая в сторону кисти. Он помнит каждый из них, помнит, что он делал с ней. Что переродок внутри него делал с ней. На следующий день, когда запираясь в комнате, он ждал, когда она от него уйдёт, и лишь двери сдерживали его от порывов остановить её, она приходила обратно. Садилась под дверь и ждала. Ждала его ответа, ждала смерти и жизни. Она никогда не покидала его. Сидя под дверями, шептала слова успокоения, даже не догадываясь, что сама была для него и жертвой, и успокоением. Просила держать её за руку и гладила его по светлым волосам. Но становилось хуже. Одежда не могла скрывать ссадины и синяки. Она плакала, молила его остаться, но, ни разу не сломалась. Не отвернулась. Не ушла, а лишь держала за руку, потому что больше всего на свете боялась его потерять, и он верил ей. Верил как тогда на играх, как тогда, в подвале у Тигрисс, когда они прощались. Она говорила, что он её спасение, но не догадывалась, что была таковым же для него. Он выводит, рисует то, что навсегда запомнит, рисует то, что так дорого сердцу, рисует то, что больше не в силах увидеть. И рваные раны кровоточат на сердце, которое бьётся, как ошалелое, и слёзы наворачиваются на глаза. И последние дни, которые они провели вместе. Лежали рядом, боясь, потревожить друг друга разговорами, а он лишь держал её руку, и страх отступал. Они оба знали, что уже испытывали эти чувства. Когда прощались перед Квартальной бойней. Они вместе встречали рассвет и не смыкали глаз ночью. Он боялся остаться без неё, а она боялась оставить его. Они молчали, но их взгляды говорили гораздо больше, чем нужно. Женщина отказывалась отправляться в больницу: смерть на больничной койке была самым страшным кошмаром, в одинокой холодной палате. Последние дни она проводила в окружении семьи: дочери, сына, внуков и мужа. Сказал бы ей кто раньше, что её жизнь будет заканчиваться именно так, она бы никогда не поверила, потому что простилась с ней, отправляясь ещё на первые игры. Слёзы текли по его лицу, женщина поднесла холодную руку к его щеке, стирая капли. Она пригладила свои седые волосы, она знала, что им пора прощаться, но не могла ничего сказать. Женщина поцеловала мужа и лишь просила её обнять. "- Мне холодно, Пит, — шептала она еле слышно." Силы покидали её тело, но она ощущала тёплые ладони на своей спине, сильные руки, которые держали её в объятьях. Это всё о чём она хотела думать, прощаясь с жизнью. И последнее произнесённое: «Всегда» и поцелуй, запечатлённый на его губах, как верная печать. А теперь он не знает, кто он. Теряясь на грани сумасшествия, жизни и смерти, он всё ещё любит, всем сердцем, как многие годы назад, ту девочку в красном платье в клетку, что пела Песню долины, и птицы затихали за окном. И той девочке он приносит весной самый первый одуванчик. Подолгу сидит на Луговине, пока не становится слишком темно, и лишь под покровом ночи он возвращается обратно домой, где всё напоминает о ней. Память о его жене. Память о его Китнисс, которая любила зелёный цвет, любила одуванчики, радовалась солнечным дням. О матери его детей. О его жене. О его любимой, которая так любила весну. Для неё весна знаменовала надежду. Надежду на светлое будущее, надежду на новую жизнь, на ростки примулы, что дадут корни с приходом марта, на жёлтые одуванчики на полях Луговины, на смех дочери и улыбку сына, на новую жизнь, в которой не будет голода и смертей, в которой не будет Голодных игр и страха. Надежду на их жизнь. И снег в сердце таял, оставляя проталины, обнажая чёрную землю, освобождая чувства. И тёплый ветер дул в лицо, наполняя душу спокойствием. Оставляя для её мужа надежду. Надежду на то, что на последнем листе книги памяти их дети и внуки через пять, десять, а может пятнадцать лет, ровным почерком выведут: Пит Мелларк.