Мы тоже хотим жить...

С самого утра шёл снег. Пухлые хлопья падали и падали, покрывая заброшенные человеческие дома, обступившие Задние дворы, горы мусора, кособокие заборы и сами притулившиеся у стен домов построенные из всякого хлама, подобранного здесь же, небогатые звериные жилища. Сугробы были такие, что даже Дылда Лонгбоу, с трудом выковырявшийся из двери на крыльцо, вытянувший руку и привставший на цыпочки, так и не смог дотянуться до верхушки. Зверям оставалось лишь сидеть дома, в десятый раз перечитывать вчерашние газеты, слушать радио (по которому, как и бывает днём, ничего интересного не передавали) и, прилипнув расплющенными носами к окнам, разглядывать окружающий заснеженный пейзаж. И надеяться, что когда-нибудь этот проклятый снег кончится… Надежды эти оправдались лишь под вечер. Снегопад наконец-то кончился, небо очистилось, и яркое, совсем не зимнее солнышко осветило искрящиеся, словно ярко начищенное серебро, сугробы. И вот двери домишек стали осторожно приоткрываться, и то из-за одной, то из-за другой наружу высовывался, подрагивая и жадно вдыхая свежий воздух, чей-то любопытный нос. Первыми на улицу вышли, разумеется, братья Шоуэл, местные дворники. Выбрались они через окно, так как дверь завалило напрочь. Орудуя большими лопатами, расчистили путь к гаражу, со скрежетом открыли непослушную дверь и влезли внутрь. А через несколько минут извлечённый из гаража древний-древний, заходящийся старческим кашлем локомобиль уже двигал помятым, покрытым ржавчиной отвалом груды навалившего снега. Дёргал блестящим от свежей смазки шатуном, угрожающе свистел столпившимся вокруг сугробам паром из предохранительного клапана и рассыпал из топки ярко-красные искры. Очень скоро в середине Задних дворов была расчищена обширная круглая площадка, а к воротам, ведущим на улицу, и к дыре в заборе, через которую можно было попасть на Задворки, вели похожие на ущелья проходы. И жизнь на Дворах закипела. Мистер Готард выволок свои кособокие столики и заставил их всевозможными тарелками, мисками, чашками, стаканчиками, кувшинчиками, ложками, вилками и ножами, отштампованными из пластика на находящейся через квартал фабрике. Рядом на проволочных распялках развесил дешёвые рубашки, штаны, куртки и шапки, привезённые из расположенной неподалёку звериной мануфактуры. И вскоре рядом уже прохаживались первые покупатели. Многочисленное семейство Хапп расстелило прямо на снегу чистые дерюги и вывалило на них всё, что удалось раздобыть в близлежащем человеческом магазине: муку, крупу, сахар, свежие помидоры, распиленные на тонкие ломтики длинной зубастой, словно акула, пилой, сливочное масло, нарезанный кусочками сыр, замороженные вишни и ещё много всякой всячины. Папаша Хапп, отсвечивая клюквенным носом, важно набирал особым совком из пластикового стаканчика муку и пересыпал её в принесённые покупателями мешочки, мамаша не менее важно заворачивала в чистую бумагу ломтики масла, а сыновья с гиканьем и уханьем всё притаскивали и притаскивали из магазина то свежее яйцо, то печенье, а то и пакет молотого перца. Пакет, разумеется, порвался, перец взвился в воздух, и округа сотряслась от громового чоха. — Ап-чхи! — мордатый Том Хапп выпустил из внушительного носа густо-чёрную струю. — Ап-чхи! — не заставил себя ждать Мэл Хапп и утёрся рукавом. А вот и внушительная миссис Блэквуд с не менее внушительной племянницей Элинор, немилосердно гремя, тащат на площадь мятые-перемятые посудины, два самодельных примуса и мешок древесного угля. И вот уже горит огонь, кипит котёл, и хозяйка вручает первому покупателю пресную лепёшку с начинкой из бобов и лука — уличную еду, обычную для небогатых районов звериного Бостона. Мистер Паттон выносит блестящий пузатый чайник, тянет электрический провод к своему дому, сыплет в заварочный чайник ароматные чаинки. Мистер Пратт раскладывает на столики яркие книжки. А миссис Унгар в пёстрой кофте и широченной юбке встряхивает связкой дешёвых бус. Прохаживается, выставив обширное пузо, местный патрульный, грозно глядит по сторонам. Его сторонятся… А ватага окрестных детишек с весёлым шумом катит по проходу сделанные из куска фанеры санки. — Ррразойдись! Это мистер Младек, приютский завхоз, плотник, электрик и мастер на все руки. Он вместе с братом когда-то служил в армии, был на Великой войне, воевал с немцами и по давней памяти до сих пор не говорит, а докладывает и командует. Он сурово хмурит седые брови, но воспитанники давно уже не боятся. — Отставить открытое окно! — и, раздвинув жилистыми руками толпу детей, шагнул и тщательно закрыл окно на задвижку. И сказал уже значительно мягче: — А ну как заболеете, а? Больной солдат — и не солдат вовсе… Воспитанники приюта, разумеется, наперебой стали убеждать его, что они совсем не больные, а совсем даже здоровые. Просто им надоело сидеть взаперти и в духоте, и они хотят на свежий воздух. — Ну, это уже не ко мне… — старый крыс развёл руками. — Приказ на выход за пределы места расположения может отдать лишь командование. Дети приуныли. Конечно, миссис Миллигэн, приютская начальница, добрая, но больничный режим соблюдает строго и требует того же от своих подопечных. Мистер Младек провёл узловатыми пальцами по стоявшей в углу тумбочке. Ковырнул ногтем трещину в рассохшейся фанере, нахмурился. Поднял голову, взглянул на светильники — из трёх лампочек горит лишь одна, — горестно покачал головой. — О-хо-хо! Пять новых ламп нужно купить, а денег нет… И взглянул на печальные детские личики, и улыбнулся: — Ладно, бойцы!.. Замолвлю за вас словечко… А ну, стройся! Шагом марш в штаб! Какое там "стройся"!.. Весёлая гурьба воспитанников так и хлынула в коридор. И даже чуть не сшибла с ног старика! — Ого! Ну чисто наступление при Одере… Миссис Миллигэн они нашли на кухне. Сидя на облезлом табурете, сложив на груди маленькие, покрытые тонкими морщинками руки, она выслушивала хозяйничающую здесь Норму. — Свежих помидоров мы не видели аж с осени, — густым басом говорила старая грузная повариха. — Картошка кончилась с месяц назад. Морковки уже и вкус забыли… Сушёной зелени — и той осталось пара крох! Она вздохнула, помолчала и снова принялась, выставив могучие локти, месить тесто. И продолжала невесело: — Хвала всевышнему, овсюга — хоть завались. И лепёшки из него печём, и суп, и кашу варим… На Рождество вытрясла из мешка последние крупицы пшеничной муки — испечь праздничный пирог. Сахар кончается, чай — тоже… Масла нет, даже растительного… Этак скоро побираться пойдём, как ханыжки с вокзала!.. На секунду перестала месить, гулко ухнула, вытерла пот. — Эти болваны из мэрии, вообще, думают о детях?! — рявкнула, да так, что в шкафу забренчала посуда. — Что ж не выдают деньги? Нам ведь положено по закону — так говорили и отец Ворон, и тот хлыщ-адвокат, что приходил намедни. Хлыщ ещё сказал, что, если что случится, мы можем судиться с ними… Так ведь, Мириам? Норма была ровесницей заведующей приютом и считала, что имеет полное право звать её по имени. Миссис Миллигэн только вздохнула: — У нас нет денег на судебные тяжбы… У нас сейчас вообще ни на что нет денег… И грустно посмотрела по сторонам — на кособокий шкаф, где стояла видавшая виды жестяная посуда, на мойку, сикось-накось запаянную куском жести, на хромой скрипучий стол, где сейчас месила тесто старая повариха. На трещину, змеящуюся по стене, залепленную синтетическим клеем, на окно с дырявым стеклом; дырка была заткнута гнилой тряпкой. На валявшийся в углу сломанный детский стульчик; на его спинке грустно улыбалась нарисованная мышиная мордочка. И увидела просящие мордочки столпившихся у двери детей. — Можно?.. — жалобно попросил Майло Джозефсон, маленький кругленький мышонок с ушками-лопушками. И затянул: — Нам ску-у-у-у-учно… — Да отпустите их, мэм! — вступился мистер Младек. — Они ж больше недели из-за этого проклятого снегопада солнышка не видели! Да и доктор сказал, что погулять можно, даже нужно. Миссис Миллигэн тепло посмотрела на подопечных. Обернулась, взглянула в окно, в которое били горячие лучи заходящего солнца. — Идите, милые мои! Только недолго, с часок, и не отходите далеко! Детишки хором взвыли от восторга. И, толпясь, рванулись к двери, и загромыхали по коридору, ведущему в прихожую, и принялись с шумом разбирать развешанные на гвоздях казённые пальтишки. — Хорошенько оденьтесь! — крикнула им вслед заведующая. — На улице довольно холодно. Норма, приминая тесто широченной ладонью, одобрительно крякнула: — Свежий воздух детворе лишь на пользу! Правду ведь говорю, эй, отставной козы барабанщик? — и подмигнула стоявшему у дверей Младеку. И продолжала: — Погуляют часок, нагуляют аппетит. Как раз за час тесто отстоится, и можно будет печь лепёшки. А парень тем временем сварит кашу на ужин. Он у меня умелец… хоть и шалопай, как все бурундуки… Заведующая со вздохом поднялась с табурета. — Ладно, пойду… А что касается денег, то завтра же, прямо с утра я отправлюсь в мэрию. Добьюсь, чтобы меня принял начальник отдела здравоохранения (мы ведь проходим по его ведомству), и всё ему расскажу. Не может такого быть, чтобы у властей не нашлось денег на содержание больных детей! Завхоз старательно кивнул, но, едва миссис Миллигэн вышла, с сомнением покачал головой: — Не получится ничего путного из этой затеи… Слышала, что творится в городе? Норма лишь фыркнула в сторону. — Ну чисто карательный рейд дивизии "Золотой череп"!.. — мистер Младек поёжился. — Бр р р!.. Я сам с ним не имел дела, бог миловал, но брат мой такое о них рассказывал — до сих пор мороз по коже, как вспомню… О-хо-хо, дожили, в родном городе уже война!.. — И не говори, служивый… — Норма скатала тесто в комок, с размаху плюхнула в миску. — Что творит эта проклятущая Чёрная когорта — о-о-о!.. Так… Теперь надо поставить на холод на часок, — и принялась объяснять: — Тесто всегда нужно час держать на холоде — тогда печево будет пышное и рассыпчатое… Эй, парень! Отнеси тесто в ледник. Парень! Тьфу… да где же он? — Опять сидит с книжками… — улыбнулся завхоз. И, увидев, как повариха надувается, будто футбольный мяч, и широко открывает рот, поспешно зажал уши. — Па-а-а-арень!!! Оглушительный рёв Нормы ураганом пронёсся по всему небольшому зданию приюта, по всем его трём этажам, коридорам и комнатам. Где-то вдалеке послышался дробный топот. — Сейчас-сейчас! — пропищал кто-то тонким голосом. — Бегу! И в кухню, тяжело дыша, ворвался совсем юный бурундук. С живым симпатичным личиком, чёрным носиком и быстрыми черными глазками, в которым мелькали плутоватые искорки. На нём была серая рубашка и серые же штанишки — немудрящая казённая одежонка, что носили все воспитанники. Обуви он не носил — предпочитал, подобно деревенским жителям, ходить дома босиком. В руках он держал расхлябанный зимний башмак. Отвалившаяся, отчаянно просящая каши подошва была неумело пришита к верху крупными стежками. Бурундук повёл глазами по сторонам. Встретился взглядом с посуровевшей поварихой, опустил голову. — Я чинил обувь… — виновато прошептал он себе под нос. — Которую порвал, лазая по помойкам на Задворках, — уточнила Норма. — И чего тебя туда носит!.. Здоровый уже лоб; в твоём возрасте приличные звери в колледжах учатся, а у тебя лишь проказы на уме… Вы, бурундуки, все такие! И, будто демонстрируя отсутствие малейшего отношения к неблагонадёжному, с её точки зрения, племени бурундуков, важно повертела в воздухе толстым крысиным хвостом. — Да хватит уж его пилить, старая! — встал на защиту юноши завхоз. — Молодой он ещё, хочется ему приключений. Потом повзрослеет, образумится… Я-то в его годы — у-у-у! — чего только не творил!.. — Молчи уж, чёрт косопятый! — повариха сердито скомкала тесто в шар. — Сам тоже хорош… Усищи уже все седые, а в башке до сих пор ветер свистит… Чего отколол на Хэллоуин, а? Бедную миссис Миллигэн пришлось валерьянкой отпаивать! Мистер Младек стушевался и незаметно выскользнул в дверь. — А ты, парень, не стой надолбой, а отнеси тесто на ледник, — отдала указание немолодая крыса. — Поставь у входа, где не так холодно. Только не хватайся за него, а то чёрт знает, в чём у тебя руки!.. Бурундук смиренно взял жестяную тарелку с тестяным шаром и направился к двери. Уронил башмак и, пытаясь его поднять, неосторожно наклонил тарелку и едва не ляпнул тесто на пол. — Тьфу ты, прости господи, вот ведь руки-крюки! Наконец башмак был кое-как пристроен подмышкой, и юноша торопливо зашагал прочь. — Эй, парень! — окликнула его напоследок Норма. Бурундук остановился и обернулся. На его мордочке застыло тоскливое выражение. — Поставишь тесто — и мигом, шамером на улицу. Детки идут гулять, а ты проследишь за ними. Миссис Миллигэн чай старенькая да больная уже, она не углядит за этой оравой… — А каша? — Сама сварю. Ты иди. Губы бурундучка растянулись в счастливой улыбке. А в глазах вновь заплясали весёлые бесенята. — Да, миссис Орсон! — звонко воскликнул он. — Я пошёл, миссис Орсон! — Беги, беги, мой мальчик… — суровая повариха улыбнулась в чёрные усы. — Беги, Честер… — Можно? И, не дожидаясь ответа, Честер тихонько просунул чёрный нос в приоткрытую дверь. Дженни лежала в кровати. Поставив подушку на попа, читала затёртую книжку. — Добрый вечер, — бурундучок приблизился к ней и присел рядом. — Что читаешь? Дженни отложила книгу. Тепло посмотрела на него ясными голубыми глазами, протянула тонкую бледную ручку. — Привет, — и улыбнулась. Честер так и растаял. Тоже растянул рот, даже замахал ушами, будто какой-нибудь олух-деревенщина, впервые попавший в город и увидевший на улице смазливую модистку. — Уолт Уитмен(1), — девушка-бурундушка показала на обложку книги. — Обожаю его стихи. А ты? — А-а-а… э-э-э… да, конечно! Ещё бы! — и вскочил с кровати, и встал в героическую позу, и взмахнул рукой, едва не зацепив свисающую с потолка полуживую лампочку, и продекламировал: — Дай коры мне, о берёза! Жёлтой дай коры, берёза, Ты, что высишься в долине Стройным станом над потоком! Дженни прыснула: — Это Генри Лонгфелло(2), "Песнь о Гайавате". Опять всё напутал!.. Бурундук смутился: — Ну-у-у… это… мы недавно учили в школе… я тут забегался… то штаны зашей, то зерна начисть… И перепутал!.. — и тоже заливисто захохотал. Бурундушка с лукавой улыбкой смотрела на него. — Ты такой смешной… Всё никак не могу забыть, как летом ты пытался поймать мне бабочку, а сам упал в лужу. А я потом оттирала тебя от грязи… Честер покраснел. — Тут мы… это… собираемся гулять… — сказал он. — Ты пойдёшь? Девушка вздохнула. — Нет… Ты же сам слышал, что сказал мистер Хаддс: покой и постельный режим. Может, потом, на следующей неделе… Юноша вздохнул. — Ну, тогда… тогда… тогда я сделаю снеговика и принесу тебе в подарок! Это будет самый лучший снеговик на свете! — Он ведь растает… — А ничего! — Честер подмигнул. — Я успею донести. А ты выздоравливай поскорее!

* * *

Неподалёку от ворот громоздилась куча деревянных обломков, откуда жители Задних дворов брали дрова. Сейчас от этой некогда внушительной кучи осталось совсем немного; пройдёт совсем немного времени — и за дровами придётся шагать на улицу. Однако братья Шоуэлл всё же довели проделанный ими проход в снегу до этого места. Но детей не интересовали дрова. Рядом с кучей дерева возвышался высокий и не очень крутой сугроб — замечательная горка для катания на санках. Или, если нет санок, — прямо на пузе! Воспитанники приюта тотчас вскарабкались на сугроб и весёлой галдящей гурьбой поехали вниз по пологому склону. Свалились в одну кучу-малу, в которой перемешались руки и ноги, и со счастливыми воплями поднялись на ноги. — Как весело! — завопил Майло Джозефсон. — Круть! — заявил длинный нечёсаный Фрэнк Эдкинс. А неторопливый основательный здоровяк Сидни Норман выставил большой палец и басовито подытожил: — Сила! И вся компания снова принялась карабкаться вверх. — Только не уходите далеко, парни, — важно предупредил их Честер. И ещё более важно добавил: — Ведь я за вас отвечаю. Его наперебой заверили, что никуда они не уйдут. Зачем куда-то уходить, если и здесь, на Задних дворах, есть такая хорошая снежная горка! Робкие мышки, самоуверенные крысы, шустрые полёвки, важные хомяки, шумные бурундуки и нахальные белки — нечасто, ох и нечасто выбирались они на свежий воздух!.. Закреплённый за приютом врач, мистер Хаддс (заодно исполнявший обязанности учителя в крошечной приютской школе), исключительно строго следил за соблюдением больничного режима; он мог запретить всем воспитанникам без исключения выходить на улицу в течение целой недели, если кто-то из несчастных малышей чувствовал себя плохо. Вот и сегодня после обеда, выслушивая стетоскопом Дженни, он хмурился, нервно дёргал чёрную с проседью бородку и уже собирался наложить аж двухнедельный запрет на прогулки — как он сам сказал, во избежание! Еле-еле воспитанники, к которым присоединилась сама миссис Миллигэн, упросили его этого не делать. — Что ж, свежий воздух им не повредит, а даже наоборот, — строго произнёс он наконец. — Но этой мисс, — он обернулся в сторону лежавшей на кровати бурундушки, — всё же я настоятельно рекомендовал бы неделю посидеть дома. Вспомнив свою подружку, Честер встрепенулся. Надо бы и вправду принести ей какой-нибудь подарок. Не снеговика, конечно — Дженни права (она всегда права), ведь снеговик растает, и самому Честеру завхоз устроит внушение за грязь в комнатах, — а что-то другое, нетающее. Юноша огляделся. Ага, пёстрый тюрбан из разноцветных платков, который обычно сооружала на голове миссис Унгар, маячит совсем неподалёку. А рядом торчит, будто каланча, мистер Шэйн, торгующий дешёвыми самодельными сладостями. А Дженни так любит леденцы и яркие бусы… Честер сунул руку в карман. Извлёк четыре синих бусины, озабоченно присвистнул (сейчас он купит украшения и лакомства для девушки и останется почти без денег — а до зарплаты ещё нескоро, а ведь он ещё копит на приличную куртку…). Но тряхнул ушами и решительно направился в сторону рынка. — Эу, пипл! — заголосил Эдкинс, тряся выбившимися из-под шапчонки соломенными патлами. — Живём! Санки! И гордо продемонстрировал обломок фанеры, подобранный где-то неподалёку. Ещё два обломка притащили Сидни Норман и его закадычный дружок Ник Эфдимиадис. Детишки с радостным гамом взгромоздили импровизированные санки на сугроб. Свалились на них кучей, взвизгнули — и покатились по откосу кубарем. Санки же остались на месте. Честер заливисто захохотал, и воспитанники ответили ему дружным смехом. А с быстро чернеющего неба глядел на них округлившийся от удивления жёлтый глаз луны. — Девушке покупаешь, парень? — и миссис Унгар подмигнула Честеру. Юный бурундук смутился, даже покраснел. — Да ладно, не отвечай! — немолодая мышь шутливо толкнула его локтем в бок. — А то я сама не вижу… Подошёл мистер Шандор Унгар, муж торговки — плотный слепыш в вымазанной землёй робе и с неизменными чёрными очками на носу. Сдвинул очки на лоб, подслеповато мигнул, сверкнул громадными зубищами. — Девушке покупаешь, парень? Ты ведь из приюта, живёшь там? Тогда передавай привет старой Мириам. — Ага, передам… — Приютский, значит? И мистер Шэйн запустил руку в висящий у него на животе жестяной ящичек и достал горсть красных, зелёных и жёлтых леденцов. — Я слышал, вы на мели. Чёртова мэрия совсем не даёт денег… Так бери даром! — Спасибо… Прошагал патрульный, неодобрительно посмотрел на серую казённую одежонку Честера. Бурундучок с трудом удержался, чтобы не показать спине стража порядка язык. — И не вешай нос! — мистер Шэйн хлопнул его по плечу. — Всё образуется… И тут… Совсем недалеко послышалось протяжное пение трубы. Мгновение спустя гулко ухнул барабан, и, будто стеклянные осколки, рассыпались по Дворам серебряные трели саксофона. Честер обернулся. Они стояли на другой стороне площади. Со всех трёх сторон их укрывала высокая снежная гряда, поэтому заметить их можно было лишь отсюда. Кособокие, потрёпанные непогодой, покрытые заплатами, разрисованные потускневшими от времени яркими цветами, фигурками гимнастов и улыбающимися клоунскими рожицами кибитки бродячего цирка. (1) Уолт Уитмен (1819-1892) — американский поэт и публицист. (2) Генри Уодсворт Лонгфелло (1807-1882) — американский поэт.