Мы тоже хотим жить...

— Я — могущественный магнат! Мне принадлежат все леса, все поля, все горы и все реки в этих местах. Мне принадлежат самые налитые орехи, самые большие жёлуди, самые сладкие ягоды и самая сочная трава. Преклоняйтесь передо мной!!! Вырезанный из дерева магнат потрясал толстым животом, махал короткими ручонками и смешно трясся на тонких верёвочках, будто парализованный. Деревянный поселянин, одетый в грязные дерюжки, торопливо отодвинулся подальше. — Мне принадлежит весь окрестный Патруль! — продолжал разглагольствовать богатей. — Мне служат тысяча лучших адвокатов! А губернатор штата — мой лучший друг! — Но, мистер, сэр! — взмолился поселянин. — Вы подняли нам арендную плату втрое. Как нам теперь жить?.. Столпившиеся у передвижного кукольного театра приютские детишки примолкли. Магнат выпятил пузо. — Что-о-о-о? Бунтовать?!! А ну, адвокат, засуди его! Снизу, словно чёртик из коробочки, выскочил не менее толстый адвокат в костюме, при галстуке и длиннющей сигарой в зубах. — Один момент, босс! — взвизгнул он и дёрнулся, угодив сигарой богачу в глаз. (Из-за занавеса послышалось приглушённое: "Аккуратнее, Марти! Все марионетки попортишь…") Повернулся к крестьянину и унылым голосом протянул: — Согласно решению суда города Чёрт-знает-каковского от тыща семьсот тридцать забытого года и повелению левой пятки хозяина, повышение арендной платы признаётся законным и оправданным, а ваше недовольство — незаконным и неоправданным. Несчастный бедняк закрыл лицо ладонями. А богач злорадно захохотал: — Да ты бунтовщик! Патрульный, немедленно арестовать его и посадить в тюрьму! Словно из-под земли вырос рослый патрульный, взмахнул дубинкой. — Нарушитель порядка! Стоять! Ни с места! А ну пошли в тюрьму, иначе худо будет!!! Поселянин отнял руки от лица. Посмотрел на недругов, медленно ответил: — Вы отняли у меня всё… Мне больше нечего терять, кроме свободы… Не пойду в тюрьму! — Пойдёшь! — хором рявкнули магнат, адвокат и патрульный. — А не пойдёшь добром — потащим силой! — Попробуйте! — и крестьянин, изловчившись, двинул стража порядка кулаком в нос. — Ай!.. Убили! Контузили насмерть! Все трое тотчас исчезли, оставив поселянина одного. К нему присоединилась его жена и двое детей. Встали рядом, обняли друг друга за плечи. — Теперь надел принадлежит нам, — сказал поселянин. — Теперь никто не отнимет у нас урожай орехов, — счастливо вздохнула женщина. — Ура! Ура! У нас будет еда! — голосили детишки. Восторгу зрителей не было предела. Честер заметил, что у кукольного театра собрались, по большей части, бывшие сельские жители; их сразу можно было узнать по дерюжной одежде и сплетённым из соломы корзинкам, к которыми они ходили и на работу, и в лавку за покупками, и даже в гости. Уж они-то были не понаслышке знакомы с произволом могущественных магнатов. Да и сам Честер прекрасно знал, как они жадны и жестоки… Под оглушительный шум из-за занавеса выбрались двое мужчин-мышей. Похожие друг на друга, один постарше, другой помоложе — не иначе, отец и сын. — Спасибо, всем большущее спасибо за внимание к нашему скромному представлению! — с трудом перекрывая гомон, произнёс мыш постарше. — А теперь помогите, чем могите, бедным артистам! И снял с поседевшей головы потрёпанную кепку. В которую тотчас посыпались зёрна, сосновые орешки, кусочки сушёных фруктов, среди которых изредка мелькали синие бусины. Обитатели Задних дворов и Задворок жили небогато… — Извините, у нас нет денег… — виновато пробормотал Честер, когда комедиант приблизился к нему. Пожилой мыш понимающе кивнул. Погрустнел, сказал в ответ: — Ты ж из приюта, так ведь? Одёжка у тебя казённая… У меня у самого племянник в приюте, в Уоберне(3)… …А воспитанники уже теребили юного бурундучка, тащили его дальше… Они долго пялились на силача. Высокий, с буграми вздувшихся на руках и груди мускулов, он подбрасывал и ловко ловил гири от человеческих весов. А под самый занавес пригласил из толпы зрителей двух не самых скромных габаритов зверей и в наступившей мёртвой тишине поднял их над головой. — У-у-у… — только и смогли вымолвить восхищённые ребята. Они заворожённо смотрели на жонглёра. Сверкая из-под белоснежного тюрбана колючими угольно-чёрными глазами, взмахивая густой чёрной бородой, он швырял в воздух остро отточенные сабли и каким-то непостижимым образом подхватывал их за рукоятки. А дабы зрители убедились, что клинки и в самом деле наточены, он вытянул одну из сабель перед собой, и вышедшая из фургона девушка уронила на неё тонкий носовой платок. — О-о-о… — выдохнули хором детишки, наблюдая, как две половинки платка медленно опускаются на пол. Они с замиранием сердца глядели на акробатов. Две крысы — высокий мужчина и миниатюрная девушка — делали стойку на руках, становились друг на друга, крутили сальто и "колесо". — Да-а-а… — едва вымолвила половина воспитанников. Другая половина просто стояла столбом, разинув рты. Они надрывали животики, глядя на клоунов. Коренастый верзила изображал пьяного патрульного, а маленькая девочка-мышка, ровесница Честера, — уличного мальчишку. Верзила всё пытался схватить его в охапку, но промахивался и под оглушительный дребезг медных тарелок грохался вниз носом. — А-а-а! О-о-о! У-у-у! — только и слышалось кругом. А под конец представления, когда девочка стала обходить зрителей с большим чёрным цилиндром, Честер опустил в него одну из двух оставшихся у него синих бусин и самый большой леденец. — Спасибо! — поблагодарила клоунесса с улыбкой на ярко раскрашенном личике. И сделала очаровательный книксен. Дряхлый локомобиль, задыхаясь и исходя паром, натужно пыхтел, крутил генератор, давая ток расставленным на столбиках фонарикам. Толстый рыхлый хомяк в грязной робе швырял в пышущую топку палки и щепки. И, перекрывая топот, гул толпы, охи, ахи и взрывы смеха, гремел джазовый оркестр! Старый дядька-полёвка, закусив ус, взмахивал палочками за барабанной установкой. — Драм-бдум-бдум-бдум! Драм-бдум-бдум-бдум! Драм-бдум-бдум-бдум-бдуда-бдуда-ду-дум! Молодой бурундук с торчащим вверх чубом облапил внушительный контрабас и дёргал струны растопыренными, как грабли, пальцами. — Бум-бум-бу-бу-бум! Бум-бум-бу-бу-бум! Длинный крыс с длинным лицом и свисавшими на глаза длинными соломенными волосами с остервенением дул в саксофон. — Та-да! Та-да-да-да! Та-да! Та-да-да-да! А приземистый опоссум приплясывал впереди, мотал из стороны в сторону блестящей — аж глазам больно! — медной трубой. — Ла-ла-ла-ла-ла-ла! Вздрагивали золотые аксельбанты на их ярко-красных мундирах; в глазах рябило от искр света, разбрасываемых серебряными блёстками. — Драм-дам-дам! — Бу-бу-бу! — Та-да! — Драм-дам-дам! — Бу-бу-бу! — Та-да! — Ла-ла-ла! Ла-ла! Ла-ла-ла! Ла-ла! Ла-ла-ла! Ла-ла-ла!!! На глаза нашему герою попались укреплённые на стене трактира человеческие часы. Ого! — Ладно, ребята, — сказал он подопечным. — Пора домой. Погуляли — и хватит! — Ну-у-у, Честер!.. — заныли они хором. — Ну давай ещё немного! Хоть пять минуток! — Нет! Вам же доктор запретил долго быть на улице. Вы же болеете, вы… И замер, не договорив. Бурундук-контрабасист высунул из-за инструмента немалых размеров нос клюквенного цвета. Стрельнул по сторонам весёлыми бесшабашными глазами, на мгновение задержал взгляд на Честере. Что-то в этом музыканте было знакомое… Но что?! Нет… Неужели?.. — Миссис Орсон! Старая повариха, не переставая расставлять тарелки по полкам шкафа, искоса посмотрела на Честера из-под чёрных бровей. — Чего тебе, парень? Бурундучок бухнул в мойку последнюю партию тарелок. Взял первую и расползающейся в руках губкой принялся старательно оттирать грязь. — Можно я, когда закончу, погуляю ещё немного? Норма с сомнением покачала головой, глянула в окно, за которым клубились густые сумерки. — Видать, снова замыслил какую шалость… — проворчала она, звеня посудой. — Ох, не доведёт тебя это до добра, ох, не доведёт… — Да ничего я не замыслил! Просто… просто там, в цирке, я видел одного старого друга… кажется… — Так кажется или видел? — Норма не терпела неизвестностей. — Ладно, иди, чего уж там… Только чтоб вернулся не в час ночи! И не попадись в лапы патрульным, как тогда, осенью! А то с тебя станется… Вы, бурундуки, все такие — одни проказы на уме… — Не попаду! — горячо пообещал Честер. И от энтузиазма так грохнул тарелкой, что проходивший мимо мистер Младек заглянул на кухню поинтересоваться, "почему опять устроили погром без приказа командования"… …И, перемыв последние тарелки и расставив их в шкафу, поспешил на улицу.

* * *

Представление уже закончилось. Циркачи подобрали с земли и свернули толстые дерюжные маты и скрылись в кибитках. Из торчащих сверху труб валил дым; пахло подгоревшей картошкой с луком и ядрёным напитком из цикория, который заменял беднякам дорогой кофе. Зверей на площади тоже было немного. Сворачивали торговлю представители семейства Хапп, собирали нераспроданный товар в мешки, банки и пузырьки, зычно покрикивали друг на друга. Мистер Шэйн гремел оставшимися в ящике леденцами, притоптывал замёрзшими ногами. У укреплённого на столбике фонарика всё ещё маячил патрульный, поигрывал дубинкой, посматривал с неодобрением на пёстрые вагончики комедиантов. Честер как можно дальше обошёл стража порядка. Протиснулся между расставленными на самой дороге мешками Хаппов, приблизился к первой кибитке. И увидел его. Красноносый бурундук вынырнул из прохода, ведущего к свалке. В руках его болталось на дужке ведро — не иначе, выносил помои. Из приоткрытого рта вырывались облачка пара. Он тоже увидел нашего героя. Остановился, отвесил двузубую челюсть, постоял так пару секунд. — Чип? — произнёс недоверчиво. И лихо, по-разбойничьи, присвистнул. Честер виновато потупился. Рывком поднял голову, примиряюще поднял руки. — Извини меня… Я был виноват… вспылил тогда… обругал тебя ни за что… Прости, что мы вот так… расстались… Красноносый склонил голову, внимательно посмотрел на него. Не спеша, вразвалочку, подошёл, бросил ведро. И, прежде чем наш герой смог что-либо сообразить, облапил его с такой силой, что аж рёбра затрещали! — Чип! — завопил прямо в ухо. — Чип! Чиппи! Как же, блин, я рад тебя видеть! Как же я скучал по тебе!!! Привет! Привет, привет, привет, Чиппи, дружище! — Привет, Дейл! Дейл изменился за время, прошедшее с тогдашней их ссоры. Похудел, вытянулся, обзавёлся взрослыми замашками. А силища у него была — о-го-го!.. Но всё так же краснел на физиономии огромный нос, всё так же торчали вперёд два крупных зуба, и всё так же мелькали в чёрных глазах плутоватые огоньки. — Чип! Чип! Чип! — голосил он, старательно душа в объятьях старого друга. — Сто лет не виделись! А, накричавшись и наобнимавшись всласть, от избытка чувств двинул Честера тяжёлым кулачищем в бок, да так, что тот покачнулся. — А ты, смотрю, прям городской франт… Франтель, как мой папаня говорит! Живешь тут? И как житуха? Мастёвая или стрёмная? И где он нахватался таких словечек?.. — Да, живу тут, — Честер незаметно потёр ушибленный бок. — В приюте, вон там. Делаю там кое-какую работу — мою посуду, зашиваю одежду, смотрю за детьми, — а за это мне дали каморку на чердаке и разрешают есть вместе со всеми. Работаю в редакции… — Да ну! — Дейл выпучил глаза. — В натуре? В редакции? Прям в газете? Ну ты даёшь, чувак… — А ты как? Неужели в цирке? — Ага… Устроился музыкантом, бренчу вот на басу… И потёр ладонью живот. — Жрать охота… Слушай, пошли пошамаем! Вон, в трактир! У меня есть малость деньжат, хочу их проесть. А то Торнтон, — он большим пальцем ткнул в сторону ближайшей кибитки, — дурила косорукая, опять сжёг всю картошку — чисто одни уголья остались… Ты-то есть будешь? А то у меня хватит на двоих. Честер заверил его, что только поужинал. — Ну возьмёшь пива! Болтают, оно тут, в Бостоне, клёвое... Да ладно, чего кривишь рожу! Чего "ой, не надо"? Пошли! Ты, блин, мужик или дитё малое!.. И, уже клещом вцепившись ему в руку и таща за собой, посоветовал со знанием дела: — А трактирщику скажешь, что уже совершеннолетний. Да не трясись — прокатит! Он, что, будет выяснять, шестнадцать тебе или уже двадцать один? В натуре, тебе говорю!.. Кружка была большая и тяжелая. Целиком отлитая из пластика, с рубчатой ручкой, рассчитанной явно не на бурундучью ладошку. Честер с трудом приподнял посудину; шапка вылезающей из неё бурой пены вальяжно колыхнулась. — Да ладно тебе, чувак! — с залихватским видом провозгласил Дейл. — Никто у тебя документы не проверил — так? — и проверять не будет. Уж я-то знаю… Пей давай! И придвинул поближе глубокую миску с густым мучным супом, в котором плавали кусочки сырого лука. Подхватил кусок лепёшки, ложку, плотоядно оскалился. — Слушай, приятель, да давай рассказывай, что да как, а я поем. У меня с самого утра крошки во рту не было!.. Только глотну сначала… И, утробно булькнув, "глотнул", и принялся за еду. Честер опасливо огляделся. Он впервые был в местном трактире в качестве клиента (до этого лишь пару раз забегал на минуточку по делам). И здесь, в полутёмном помещении, где стояли длинные столы, за которыми сидели жующие, глотающие и дымящие самокрутками взрослые звери, чувствовал себя неуютно. Да этого момента он пил пиво всего единожды. Несколько лет назад, ещё проживая в родной деревне, пробрался в кабачок и тайком хлебнул из чужой кружки. В голове сразу помутилось, ноги подкосились, а, когда он кое-как выбрался наружу, его долго тошнило… Что ж, взялся за гуж — не говори, что не дюж, как любил приговаривать его отец… И Честер со вздохом взял свою кружку, на которую потратил последнюю бусину. Быстро осмотрелся по сторонам — нет ли здесь близких знакомых, которые могли бы рассказать Норме, где он проводит время. Осторожно пригубил и так же осторожно отпил немного. Пиво было крепкое и горькое. От первого же глотка в голове зашумело. Этак и опьянеть недолго… И что скажет строгая Норма, когда он вернётся в приют? А она ведь сразу учует! И что-то подсказывало бурундучку, что его обещание не влипать в истории не будет выполнено. Дейл обязательно впутает его куда-нибудь — это как пить дать… — Ты пей, пей, — тот уже шкрябал ложкой по дну тарелки. — Хорошее пиво! Айзек говорит, что для кишечника полезно… Айзек — это наш дядька, ну, главный над всеми циркачами. А он много где был, много знает и врать не будет!.. После чего вооружился косозубой вилкой и облизнулся, глядя на второе — дроблёную отварную фасоль с луком. — Обожаю фасоль, просто балдею от неё! И обожаю лук! А дубина Торнтон всё жарит эту долбаную картошку, и каждый раз она у него, блин, подгорает… И не выгонишь из труппы — он ведь механик, без него наш локомобиль и не заведёшь!.. Чего молчишь, Чип? Давай, рассказывай! И Честер принялся рассказывать. Он рассказал, как жил в деревне после их с Дейлом первой встречи. Даже припомнил его настоящее, длиннющее и церемонное, имя — Эдмон Франсуа Людовик Мари Этьен д'Окмона(4). (Услышав его, красноносый поморщился, будто ел не вкусную фасоль, а кислющий лимон.) Как надеялся встретиться с Дейлом в школе города Санфлауэр, но почему-то тот там так и не появился. Как по окончании начальной школы хотел поступать в машиностроительный колледж — хотел быть поближе к технике, — но из-за невысоких оценок так и не смог получить грант от благотворительного фонда, а денег на обучение у семейства Мэйплвуд не было. Как из-за пустяка разругался с родными и ушёл жить в лес, как бродил по лесу, пока не встретил Дейла. Как, после ссоры с другом, такой же пустой и дурацкой, направился в Бостон, сам не зная, зачем, как бродяжничал, рылся на человеческих помойках в поисках еды, как ночевал прямо на улицах… И как совершенно случайно познакомился с Бертом Строммом, журналистом из газеты "Бостонский зверинец", и как тому понравился юный, бойкий и смышлёный бурундучок, и он пригласил его работать в редакцию курьером… — Работа нетрудная, — говорил Честер. — Вдобавок, через день: один день — я, а следующий — мой сменщик Ронни Лэнд. Правда, приходится много бегать. Из верстальной в типографию (а она находится в соседнем подвале через улицу, где постоянно ходят люди, и нужно всё время следить, чтобы не затоптали), из типографии в подсобку то за краской, то за запасными литерами (это такие свинцовые буквы, из которых набирают газету), из подсобки к мистеру Винсенту Баренбауму (он пожилой, и у него болят ноги, так что сам он часто ходить туда-сюда не может) за материалом (за новыми статьями), от мистера Винсента опять в верстальную… Фу-у-у! — и картинно утёр пот. — К концу дня уже сам еле волочишь ноги… — Бу-у-у!.. — сочувственно протянул бурундук-весельчак, набивший рот до отказа. — А ещё мистер Финч, наш редактор, орёт: то прибежал не по первому зову (а как я прибегу по первому зову, если я единственный курьер и так постоянно то там, то здесь?), то помял бумажки (а как их не помнёшь, если в том же подвале, где находится редакция, есть ещё и целый звериный рынок, и мне приходится проталкиваться через толпу?), то у Финча просто плохое настроение… — Бэ-э-э!.. — согласился с ним Дейл, натужно глотая. — Платят десять синих бусин в неделю… — Бя-я-я… — красноносый возвёл глаза горе. — Ну, хоть столько… Раньше я снимал угол в большой норе-общежитии. Там ещё жили два бурундука, братья Хряськи, боксёры, один тёмный тип, не помню, как его звали, здоровенная белка по фамилии, кажется, Смит, и семейство Энвин — дюжина полёвок, прибывших из деревни. Толкотня ужасная! Мне ни разу не удавалось пробраться в свой уголок, не отдавив пары чьих-нибудь ног!.. Потом мистер Август Браун, он работает у нас техником и уборщиком, вспомнил, что какой-то из его дальних родственников, живущий на Задворках, говорил, что в тамошнем приюте нужен разнорабочий, и что заведующая даёт бесплатную комнату и бесплатный стол. И отправился туда. Вот с тех пор там и живу. Пока наш герой рассказывал, Дейл расправился и со вторым. Как следует хлебнул пива, отчего его и без того красный нос засветился, будто стоп-сигнал светофора. — Вот теперь нормально, — произнёс он, потирая туго набитый живот. — Теперь жить можно, как говорил… — тут он замялся на секунду, — …один мой знакомый… а-а-а, неважно!.. Ты пей, пей! — и указал на кружку. — Массачусетское ячменное — полезная штука. Так Айзек говорит. Честер, морщась, сделал глоток. — А ты как? — спросил он. — Как я погляжу, работаешь в цирке. Музыкантом! Никогда бы не подумал! Весельчак гордо надулся. — А то! Меня папахен научил бренчать на гитаре, а я уж сам насобачился контрабасе. Могу и на барабанах! Ну-у-у, это ещё дома, когда папка был с нами… А потом началось… Он помолчал несколько секунд, мрачно уставившись куда-то в стену. — Ты же помнишь — была заваруха с лигой? — Ты имеешь в виду лигу "Магнатов — к ответу"? — Ну… Все наши арендаторы поднялись против нас. Устроили восстание, выгнали всех сборщиков налогов, а потом и патрульных, которых правительство прислало их усмирять. Пришли к нам, прямо под стены, стали ломиться в замок, требовать вернуть все деньги, что забрали незаконно. Дядя Огюст сказал мадам Мадлен, что зря они притесняли крестьян, вешали на них всё новые и новые налоги, и что он предупреждал, что всё кончится вот этим… Дядя Жюльен вспылил, рванул на пристань, хотел на катере доплыть до Бостона, позвать войска, но крестьяне закидали наше корыто гнилой вишней, и пришлось возвращаться. А потом началась свистопляска в самом Бостоне… Помнишь? — Конечно, помню. Я, хоть и жил тогда в деревне, всё уже знал. И ты мне уже всё рассказывал, когда мы встретились в лесу. — А, ну да… Когда в Бостоне скинули губернатора штата, новый губернатор потребовал от магнатов перестать притеснять арендаторов и вернуть им все деньги, что забрали незаконно. А мы и так жили фигово… Чтобы заплатить арендаторам, пришлось заложить замок. Дядя Огюст, дядя Жюльен и дядя Кристиан-Мишель уехали; в замке остались лишь мадам Мадлен, кузина Анжелик, отец Филимон, ну, и я с папкой. Прожили так какое-то время… Отец Филимон умер… А потом папашу моего, дуралея, замели за наркоту… (Говорили ведь ему: выбрось свою отраву — да куда там!..) Мадам Мадлен хотела определить меня в приют… — бурундук помрачнел. — А я говорю: фигулю тебе на рогуле, — и удрал в лес! И там встретил тебя. — Я тоже это знаю… — улыбнулся Честер. — А, ну да… — Дейл снова приник к кружке. — Потом, когда мы с тобой поссорились, и ты ушёл, я тоже решил свалить в город. Потусовался в Санфлауэре… кисло там было… пришлось мне мести улицы, разгружать ящики на пристани, чтоб заработать хоть на еду… Связался с одной… компанией… — он какое-то время раздумывал, продолжать или нет, но всё же решил не развивать эту тему. — А когда к нам прибыл цирк мистера Айзека, я узнал, что им нужен контрабасист в оркестр, и напросился туда. С тех пор колоброжу по штату… Наш герой улыбнулся. — Его дворянское высочество Эдмон Красно Носюшко, комедиант. — Да завязывай уже с шуточками!.. — отмахнулся Дейл. — Сам-то тоже, поди, не разбогател!.. Шмыгаешь туда-сюда за гроши… — Извини… Они выпили. От пива уже позванивало в ушах, и Честер помотал головой. — У-у-ух, забирает… — весельчак тоже махнул чубом. — Два дня назад были мы в одной деревне к северу отсюда. Пили там в кабаке какое-то местное, выгнанное из дикого зерна, из мятлика, кажется — так оно как компот, пьёшь и не хмелеешь… Наше, д'Окмонов, домашнее вино крепче было… И смолк. Не иначе, вспомнил дом… — Привет честной компании! За столик без приглашения присел высокий коренастый дядька-белка. Честер сразу узнал его — это он был тем клоуном-верзилой, что изображал пьяного патрульного. — О, Айзек! — обрадовался Дейл. — Знакомься — это Чип, мой старый дружбан. Мы давно не виделись, я уж думал, никогда его больше не увижу — а он тут обретается, в Бостоне! — У-у-у, вон оно как?.. Как житуха, Чиппи? — Айзек подмигнул нашему герою табачным глазом. И поманил проходившего мимо худого крыса в фартуке и с большим подносом в руках. — Мил зверь, принеси и мне кружечку, а то вроде как в горле пересохло… — после чего снова повернулся к Честеру. — И как тут, в Бостоне? И, выслушав ответ, покивал большой кудлатой головой: — Да-а-а, везде одно и то же… Простому зверю везде несладко… У Айзека было широкое лицо в крупных складках. Большой нос пронизывали толстые кровеносные сосуды. Морщинистый лоб рассекал давно заживший шрам. — Завтра дадим здесь ещё одно представление, — сказал он Дейлу. — Сборы вроде неплохие… А там посмотрим. После чего, оглянувшись и понизив голос, поинтересовался: — Тут эти, часом, поблизости не околачиваются? А то… сам знаешь, как они относятся к нашему брату… — Нет, — вспомнив о Чёрной когорте, Честер поёжился. — Приходили недели две назад, и с тех пор их не видно. — Ну и слава богу!.. Принесли пиво. Айзек, дёрнув кадыком, опустошил кружку сразу наполовину. — Чёрт знает что творится… Недавно были в одном городишке, вон, Красный Нос подтвердит, так едва унесли ноги. Мне пришлось драпать со всех ног, да ещё с малышкой Эмми на закорках… Ох… За нами гнались пятеро лбов… Какая-то сволочь аж бабахнула мне вдогонку, хорошо, что мимо… И чем мы им не угодили!.. В трактир заглянул патрульный. Скорчил зверскую рожу, позыркал выпученными глазищами туда-сюда, пошевелил притороченной к поясу дубинкой. Но не нашёл ничего противозаконного и удалился. — Ходит тут… держиморда… — ввернул Айзек деревенскую дразнилку. — Э-эх, помнится, в молодости мы с приятелями так их колотили — вмиг гонор сбивали!.. Да где ж та молодость… Засаленный рукав потёртой куртки у него задрался, открывая татуировку — змея с разинутой пастью и торчащими острыми, как кинжалы, зубами. — Тюремная татуха, — пояснил немолодой циркач, проследив за взглядом нашего героя. — Срок мотал в своё время за нападение на представителя закона… — и зло цыкнул выбитым зубом. — И за одну пьеску… — Эту пьесу сочинил хороший друг Айзека, — вставил посуровевший Дейл. — Он уже… его больше нет…

* * *

— …А вот ещё слушай прикол! — Дейл прямо трещал по швам от распиравшего его смеха. — В Нью-Йорке, в одном зверином театре, ставили пьесу, и в ней был один тип, которого по роли звали Суинтон Харви. А играл его какой-то актёр — редкостная свинья. Цеплялся к другим актёрам, задирал нос, делал гадости, а на одного своего друга, чтобы заполучить его роль, настучал в Патруль, будто бы тот тайком гонит самогонку. (Это было ещё во время Сухого закона.) И вот, прикинь, идёт спектакль, на сцене что-то такое творится, и должен выйти один совсем молодой актёр, наш ровесник, и сказать: "А вот сам Суинтон Харви!" Ну-у-у, типа дворецкий или кто ещё… Они шагали по тропинке, ведущей от трактира на площадь. Дейл был весел и развязен, оживлённо жестикулировал и даже позволил себе парочку крепких выражений, от которых уши Честера едва не свернулись в трубочку. — А на этого молодого актёра та свинья наорала с полчаса назад — совсем ни за что! — продолжал он. — И вот, выходит он на сцену — а это была его самая первая роль — и говорит: "А вот и сам Свинтус Хрюкни!" — Ха-ха-ха! — Ха-ха-ха! Заливаясь смехом, Честер не заметил валявшегося на дороге камешка. Запнулся о него и едва не упал; Дейл едва успел подхватить его под локоть. — Да ты прям наклюкался, дружище… — озабоченно проговорил он. — Эк тебя развезло!.. Но тут сам поскользнулся, и оба бурундучка с размаху плюхнулись носами в снег. Поднялись, принялись отряхиваться. — А нас не увидят? — Честер быстро глянул по сторонам. — А-а-а… не парься… — весельчак махнул рукой, снова поскользнулся и чудом сумел сохранить равновесие. — Местный патрульный — сто пудов! — уже храпит дома. А другие патрульные — ты же сам знаешь — на чужие участки не заглядывают… Пошли! Площадь, ещё совсем недавно полная зверьми, теперь была совершенно пустынна. Посетители трактира, по большей части, уже разошлись по домам; исчез и патрульный, хотя ему по закону следовало оставаться здесь до конца его смены. Было тихо, лишь в водосточных трубах человеческих домов посвистывал лёгкий ветерок, и издалека, из людских районов, доносился шум оживлённых улиц. Лёгкий морозец приятно холодил щёки, быстро выгонял из голов липкий хмель. Крупные звёзды мерцали на безоблачном небе; полная луна удивлённо смотрела на смеющихся юношей. Вот и первая повозка. Деревянные колёса, плотная ткань с едва различимыми в темноте узорами, плотно зашнурованный полог, закрывающий вход. Лёгкое похрапывание, доносящееся изнутри. Дейл сладко зевнул. — Хорошая штука — пиво, но спать от него тянет — сил нет!.. Пошли, брат, кемарить, что ли? — и подмигнул весело. — А завтра снова встретимся. У Честера и у самого слипались глаза. А завтра рано утром — на работу… — Пошли… Они обогнули повозку, потом — следующую. Хруп-хруп-хруп — хрустел под ногами снежок. — Вы надолго в Бостон? — спросил Честер. — Да поболтаемся дней несколько. Народу тут живёт много, значит, выручка будет хорошая. Может, съездим куда-нибудь ближе к центру — там публика побогаче, правда, патрульных — что мух помойных… А там видно будет!.. Ещё одна повозка. А напротив, уже совсем недалеко, приют. Дом… — Моя таратайка — последняя, — сообщил Дейл. — Кантуюсь там с Торнтоном и длинным Гасом, жонглёром. Теснотища — хоть в штабель укладывайся!.. И остановился как вкопанный. А следом за ним встал и Честер. У последней повозки маячили две чёрные фигуры. У поясов болтались длинные резиновые дубинки. Лунный свет мерцал на серебристых форменных значках. Патрульные! Их-то откуда принесло?.. — А, чёрт! Долбаные легавые!.. — красноносый зло плюнул. И метнулся в тень ближней повозки, потащив за собой и нашего героя. — Чего встал на самом виду! Заметут ведь, точно заметут! Они спрятались и притихли, прислушиваясь. Стражи порядка о чём-то негромко переговаривались, но о чём — расслышать было невозможно. — Надо сваливать… — мрачно заметил Дейл, востря уши. — Если нам заметут пьяными, впаяют неделю тюряги. Точно тебе говорю!.. Честер решил не интересоваться, откуда у его старого друга такие сведения… А тот уже быстро осматривал окрестности. — Давай вон в ту халупу! — он указал на ближайший человеческий дом, как и его соседи, давно заброшенный. — Видишь — там окно забито неплотно, вон какая щель. Пролезем… Послышался хруст снега под тяжёлыми шагами. Патрульные приближались. — Не спи, фраер! И откуда только красноносый нахватался таких словечек?.. — Быстрее! Рвём когти!.. (3) Город в штате Массачусетс. (4) См. повесть "Яд, сводящий с ума".