Когда гаснут костры

      Шесть недель в Сторибруке этой осенью стали неделями разочарований и несбывшихся надежд. Оказалось вдруг, что без злодеев, без потребности бежать куда-то и кого-то спасать, город как будто уснул и стал похож на лубочную открытку конца шестидесятых: пустынные улицы, желтые листья, старательно заметаемые дворниками в неаккуратные кучи, и оптимистичная надпись: «С днем труда».       Эмма снова переехала к родителям. Идея жить отдельно исчерпала себя вместе с первыми счетами за номер в отеле и сравнением стоимости аренды даже самой плохонькой квартиры с размером жалования шерифа. Мэри Маргарет не скрывала своей радости, Дэвид предложил со временем купить участок и построить для их большой семьи общий дом, а самой Эмме было плевать и на то, и на другое.       Иногда она думала: когда же произошел тот переломный момент, за которым все из просто сложного превратилось в очень сложное? И не находила ответа.       Может, он случился, когда они обнаружили кабинет автора и Реджина ясно сказала, что собирается продолжать его поиски? Или чуть позже, когда Генри спросил, что происходит между ними, а она не нашлась, что ответить? Или еще позже, когда за вечерним просмотром фильма «Детки в порядке», тот же Генри сказал, что две мамы — это прекрасно, когда есть отец, и когда у каждой из мам есть мужчина. Эмма спросила тогда: «А что, если бы мужчин не было? Ты не веришь в семью из двух женщин?» «Нет, — ответил он, подумав. — И потом, это отвратительно, да, мам?»       «Это отвратительно».       Да, пожалуй, именно тогда все стало слишком сложно. Потому что той же ночью, когда Эмма ворочалась в кровати в жалких попытках заснуть, ее телефон просигналил сообщением: «Эти джинсы слишком тесные. В следующий раз возьми что-нибудь посвободнее. И, кстати, вам давно пора обновить ступеньки на крыльце: слишком скрипят».       Секунда ушла на то, чтобы понять, что именно стоит за этими странными словами. А еще через минуту Эмма на цыпочках спускалась вниз, на ходу пытаясь привести волосы в человеческий вид и старательно сгоняя улыбку со ставшего вдруг слишком счастливым лица.       Реджина и впрямь дожидалась ее перед домом: куталась в плащ и задумчиво трогала мыском туфли ступеньку. Эмма подошла к ней и взяла за руку. И всю долгую ночь они бродили то по пустынным дорогам Сторибрука, то по едва различимым тропинкам в ночном лесу. Не разговаривали, нет, просто ходили и, иногда останавливаясь, смотрели друг на друга. А потом шли дальше.       Утром, едва успев вернуться домой до пробуждения родителей, Эмма получила еще одно сообщение:       «Не хочу знать, зачем все это. Хочу еще».       Следующую ночь они тоже провели вместе. А потом еще одну, и еще. Каждый раз все было одинаково: кто-то один не выдерживал и отправлял сообщение: «Хочу», и они встречались у башни с часами, и шли гулять, по-прежнему не говоря друг другу ни слова.       Странно, но Эмме нравились эти тайные прогулки. Их нельзя было назвать свиданиями, они не были похожи на приятное времяпрепровождение, но они как будто брали на себя то, чего никак не решиться было произнести вслух. Они словно подтверждали: «Я не готова от тебя отказаться».       На людях они были по-прежнему «мисс Свон» и «мадам мэр». Изредка — «Реджина» и «Эмма», но чаще — нет. «Мисс Свон, не забудьте забрать Генри из школы сегодня вечером». «Мадам мэр, не желаете ли присоединиться к празднованию дня рождения одной из фей в кафе «У Бабушки»?       А ночью — скрип подошв туфель об кусочки веток и опавшие листья. И запах дыма давно погасших костров, которые в изобилии жгли Веселые ребята и прочий лесной люд. И небо: то полное звезд, то темное и задумчивое, укутанное облаками. И покой: очень много покоя и какой-то нечаянной радости от случайных (Случайных, конечно, разве можно усомниться?) прикосновений.       Но прошло время, и тишины им стало недостаточно. Никто из них по-прежнему не осмеливался заговорить, и спасение было найдено не в звуках, но буквах.       «Я сожгла картинку твоей матушки. Эту чертову птицу, которую она повесила на стене мэрии».       «Дэвид сказал, что они хотят еще одного ребенка. Представляешь? Еще одного».       «Рутбир сегодня был отчаянно хорош. Я слегка пересолила салат за ужином».       «Если ты еще хотя бы раз посмотришь на меня так, как смотрела вчера, я превращу тебя в жабу».       «Когда ты наклоняешься, твоя куртка задирается вверх и становится видна полоска кожи над ремнем».       «Это ведь закончится, правда? Это же когда-нибудь наконец закончится?»       В середине сентября, после празднования Дня труда, им все же пришлось поговорить. Мэри Маргарет, не вовремя вставшая за стаканом воды, обнаружила входящую в дом Эмму, и разбудила Дэвида.       — Нам хотелось бы знать, куда ты ходишь почти каждую ночь. Не забывай: мы твои родители, и если ты ночуешь у Крюка, то хотя бы просто скажи об этом, чтобы мы больше не волновались.       Слова о том, что ей давно не шестнадцать, и что это не их дело, и что волноваться не о чем, конечно же, не возымели никакого действия. Мэри Маргарет принялась рыдать, а Дэвид — укоризненно смотреть на Эмму.       — Я не ночую у Крюка, — пришлось сказать ей. — Я просто гуляю, только и всего.       — Но это же опасно!       — Опасно — это пытаться справиться со Снежной королевой. Лазить на высокую башню за чертовым бобом — тоже опасно. А гулять по лесу ночью, когда спят все: и герои, и злодеи, — нет, не опасно.       Только сказав это, она поняла, почему так ценны были для них обеих эти тайные прогулки. Все верно: ночь стирала грани. Ночью не было ни злодеев, ни героев. Была просто жизнь, обычная жизнь.       Но ее родители отняли у них эту жизнь. По их глазам Эмма поняла, что в следующий раз Дэвид отправится следом за ней, и проследит, и не успокоится, пока не выяснит. А этого допустить нельзя было.       — Мы больше не можем, — написала она в сообщении, едва добравшись до своей комнаты.       Реджина ответила нескоро. Эмма успела сделать тридцать семь кругов по комнате, трижды пересчитать полоски на занавесках и не менее семи раз пожалеть, что бросила курить несколько лет назад.       — Ты передумала? — гласило полученное наконец сообщение. — Хочешь сбежать?       Что? Эмма недоверчиво перечитала его несколько раз и чертыхнулась. Реджина, похоже, решила, что речь идет о…       — Нет, — быстро набрала она дрожащими от волнения пальцами. — Просто давай встретимся при свете дня и поговорим, ладно? Могу я прийти к тебе прямо сейчас?       В этот раз ответ был получен быстро.       — Нам нельзя оставаться вдвоем в замкнутом пространстве, Свон. Мы обе знаем, чем это заканчивается. Встретимся через час на мосту Троллей.       Эмма усмехнулась. Что ж, очень символично. Мост Троллей.       Этот чертов час показался ей вечностью. Она несколько раз переоделась, потом, подумав, зачем-то вымыла голову, еще десять минут потратила на то, чтобы ее высушить, но когда закончила, обнаружила, что до встречи еще больше получаса, а она исчерпала все способы заставить время двигаться быстрее.       — Да и черт с ним, — решила, хватая ключи от машины и запихивая телефон в тесный карман брюк. — Подожду на мосту. Надеюсь, она не опоздает.       Но когда она пришла на место встречи, Реджина была уже там. Стояла, поникшая, упираясь локтями в перила и смотрела вниз на прозрачную гладь воды. Легкий ветер трепал ее волосы, и Эмма несколько секунд просто смотрела на них, не в силах пошевелиться. Ее сердце ныло в груди скрытой тяжестью и болью. Она знала, что ничем хорошим этот разговор закончиться не сможет.       — Привет, — сказала она, подходя ближе и останавливаясь рядом с Реджиной. Посмотрела вниз, на воду. — Странно, да? Столько раз мы гуляли вместе, но так ни разу и не поговорили.       — Ничего странного, — сквозь зубы ответила Реджина. — Все очень в стиле героической спасительницы: Эмма может делать что-то предосудительное, но никто не должен об этом знать.       Это было сродни удару под дых, и Эмма от удивления даже забыла об осторожности. Схватила Реджину за плечо и повернула к себе лицом.       — Что? — изумленно переспросила она. — Ты о чем вообще?       — Я о том, мисс Свон, — начала Реджина, прищурившись, — что если уж соглашаетесь на тайные ночные свидания, то хотя бы имейте мужество признавать это.       Эмма ничего не понимала.       — Признавать перед кем?       Реджина стряхнула ее руку со своего плеча и отвернулась.       — Например, перед мистером и миссис Беспокойство, — сквозь зубы сказала она. — Которые полтора часа назад явились в мэрию, чтобы попросить меня помочь выяснить, где их драгоценная дочь проводит ночи. Они, видите ли, подозревают, что ты ведешь бурную сексуальную жизнь с мистером Вырванное сердце, и хотят в этом убедиться.       Эмма только рот открыла. Получается, когда она ушла в свою комнату, родители тут же отправились к Реджине?       — Послушай, — быстро сказала она. — Я думала, что это только наше, и не хотела им рассказывать…       Она лгала, и они обе это хорошо знали.       — Это неважно, Свон, — услышала она горькое. — Я хорошо знаю, что не гожусь тебе в пару, хоть в качестве друга, хоть в качестве... Неважно. Это всего лишь ударило чуть больнее, чем я ожидала, только и всего.       Не годится в пару? А это еще как понимать?       — Редж, — Эмма протянула руку, чтобы коснуться, но в последний момент испугалась и отдернула ее обратно. — Ты же тоже не спешишь рассказывать на каждом углу о наших встречах, верно? И ты все еще ищешь автора, чтобы он помог тебе вернуть Робина. Разве не так?       Когда Реджина повернулась к ней, ее лицо было похоже на лицо Злой королевы: надменное и ледяное.       — Я не рассказываю о наших встречах на каждом углу, мисс Свон, потому что ни на одном углу этого города нет человека, который бы захотел об этом послушать. Это тебе посчастливилось иметь родителей, друзей и прочих сочувствующих. А я никого не интересую, пока меня не начинают подозревать в какой-нибудь гадости. И пора бы тебе уже это запомнить.       Эмма не знала, что сказать. Ей вдруг начало казаться, что все даже сложнее, чем она думала. Неужели Реджине не все равно? И что означают ее ехидные слова про Киллиана? Она что, ревнует?       — Я не сплю с ним, — сказала она прежде, чем успела подумать. Реджина удивленно посмотрела на нее. — Я не сплю с Кэлом, ясно? И никогда не спала.       — Мисс Свон…       — Да перестань! — Откуда только смелость взялась? Эмма без колебаний схватила Реджину за руки и сжала их. — Хватит притворяться, что тебя все это не беспокоит. Я же вижу, что беспокоит, и еще как.       — От моего беспокойства или не-беспокойства ничего не меняется, — возразила Реджина, пытаясь вырвать руки. — Это не мое дело, Свон, и я не хочу в это лезть.       — Я. С ним. Не. Сплю. — чеканя слова, повторила Эмма. — И не потому, что практически все мои ночи заняты встречами с тобой. А потому, что я не хочу с ним спать, ясно?       Реджина плечом отпихнула ее и отскочила на шаг. Волосы ее растрепались, лицо стало злым.       — Я видела вас вчера, — сказала она с горечью. — Видела. И то, что ты с ним не спишь, ничего для меня не значит.       Вчера? Эмма поморщилась, вспоминая. Вчера они с Киллианом долго сидели в библиотеке, пытаясь придумать, как достать из очередной передряги Голубую фею (она оказалась в плену Шляпы, как бы глупо это ни звучало). Потом он проводил ее домой, и там…       — Не понимаю, — покачала головой Эмма. — Он поцеловал меня. Ну и что? Когда твой валенок покидал Сторибрук, он тоже тебя целовал, но я же не устроила из-за этого истерику!       Еще не договорив, она поняла, какую ошибку совершила. Лицо Реджины стало белым и напряженным, а взгляд — пустым и надменным.       — Разговор окончен, — холодно сказала она. — Всего доброго, мисс Свон.       Она повернулась, чтобы идти, но Эмма, мысленно чертыхаясь, бросилась следом.       — Редж! Редж, постой! Я не то хотела сказать!       Реджина так резко остановилась, что Эмма едва не врезалась в нее. И отпрянула, испуганная злобой, нарисованной на ее лице яркими красками.       — Ты сказала ровно то, что сказала, Свон. А теперь скажу я. Иди к дьяволу из моей жизни, поняла? Иди к дьяволу!       О, господи. Она снова обернулась, чтобы идти, но Эмма понимала: если она сейчас уйдет, если действительно позволить ей это сделать, то все закончится раз и навсегда. А она не хотела, чтобы это заканчивалось.       — Я люблю тебя, — крикнула она в удаляющуюся спину, и замерла от ужаса, осознав, что фокус удался: Реджина остановилась.       Несколько секунд она колебалась: это было ясно без слов, а потом все же обернулась и посмотрела на Эмму.       — Зачем ты врешь? — с грустью в голосе спросила она. — Зачем?       — Затем, что мне нужен был способ тебя остановить, — обиженно пробормотала Эмма, подходя ближе. — Можешь просто сесть рядом и выслушать то, что я скажу? Хватит уже побегов: они никогда не приносили ничего хорошего.       Реджина колебалась, и Эмма мысленно записала себе «плюс один» в книжку достижений.       — Что обидело тебя больше всего? — спросила она. — То, что я не рассказала родителям о наших встречах или вчерашний поцелуй с Кэлом?       Ответа не последовало, но по лицу Эмма легко прочитала: и то, и другое.       — Прекрасно, — сказала, доставая из кармана телефон. — Начнем с первого.       Реджина округлила глаза, а Эмма дождалась «алло», сменившего ненавистные длинные гудки, и нажала кнопку громкой связи.       — Пап, вы что, просили Реджину узнать, где я шляюсь ночью? — спросила с раздражением в голосе. Смотрящая во все глаза Реджина повертела пальцем у виска и сделала знак глазами: «Остановись».       — Да, но только потому, что мы беспокоимся, — донесся из телефона голос Дэвида. — Ты не хочешь говорить, и мы решили…       — Я была с Реджиной.       Дэвид споткнулся на полуслове, а глаза самой Реджины стали еще круглее. Эмма едва удержалась, чтобы не засмеяться.       — Ты… Почти каждую ночь ты уходишь… к мисс Миллс? — спросил Дэвид.       Какая прелесть. Вот она уже и «мисс Миллс».       — Да. Тебя в этом что-то не устраивает?       — Эмма… — он замялся. — Ты уверена, что она не замышляет ничего злого? Я хочу сказать, она все же была Злой королевой, и…       Реджина уже вовсю делала ей знаки: «Остановись», но Эмма не обратила на это внимания.       — Знаешь, что? — сказала она быстро. — Давай договоримся: ты больше не станешь раздавать диагнозы и припоминать прошлое, хорошо? А я в свою очередь начну держать тебя в курсе своей жизни. Идет?       — Но, Эмма…       — Мы друзья, — перебила. Реджина, стоящая в стороне, непроизвольно ахнула. — Мы с ней друзья, и я не хочу слышать о ней больше ничего плохого. Это ясно?       В трубке что-то булькнуло, а затем сорвалось короткими гудками. Эмма выключила телефон и убрала его в карман.       — Теперь они будут волноваться вдвое больше, — заметила Реджина.       Эмма кивнула.       — Зато мы разобрались с одним из вопросов, так?       ***       — Зато мы разобрались с одним из вопросов, так? — она смотрела воинственно и нагло, и Реджина не знала, что ей ответить.       Да, пожалуй, разобрались, но вместе с этим создали еще сотню новых.       «Зачем ты это сделала?»       «Неужели я правда что-то значу для тебя?»       «Ты действительно не хочешь меня терять?»       «Ты правда считаешь меня своим другом?»       Это дурацкое «друг» не нравилось ей, но для начала и это было неплохо. Вот только что-то внутри не давало поверить до конца, не давало выдохнуть и понять, что это по-настоящему правда.       — Теперь вопрос номер два, — сказала Эмма, не обращая внимания на ее состояние. — Кэл.       Реджина замотала головой. Она не была готова обсуждать это, и кляла себя за то, что вообще об этом заговорила. Но увидеть Эмму, целующую чертового капитана, оказалось отчего-то больнее, чем она могла себе представить.       — Этот вопрос решается очень просто, Редж. Тебе не нравится, что он целует меня? Я сделаю так, что он больше не будет этого делать, только и всего.       В этот момент Реджине стало по-настоящему страшно.       Одно дело — ночные прогулки, наполненные многозначительным молчанием, и почти невинные сообщения в телефоне, и случайные касания, и порочные сны. Но это… Это — практически шаг к признанию. Это — намек на отношения.       — Эмма, — выдохнула она, пытаясь найти правильные слова. — Это не мое дело, правда. Ты можешь целовать кого хочешь, это меня совсем не касается. Понимаешь?       — Могу целовать кого хочу? — усмехнулась Эмма и шагнула к ней. — Что ж, спасибо за разрешение.       Она не успела отстраниться, не успела отпрыгнуть, и даже магию применить она не успела тоже. Эмма обхватила ее обеими руками, и прижала к себе, и накрыла ее губы чертовым сводящим с ума поцелуем.       Как будто повинуясь невидимому щелчку, первым отключился разум. Затем губы Реджины разомкнулись, вбирая в себя такое знакомое тепло и влажность. Еще через мгновение это тепло разлилось по всему телу, и сопротивляться стало окончательно невозможно.       Они целовались, вжимаясь друг в друга, сталкиваясь языками, их волосы смешивались от порывов ветра, и Реджина больше не могла думать ни о чем, кроме того, как бы половчее уговорить Эмму остаться. Остаться здесь, на мосту, или остаться в ее пустом и темном особняке, или под любым кустом этого леса, или где угодно, но только остаться.       В этом поцелуе из нее как будто выходило все, что она прятала внутри все последние недели: и пугающие мысли, и разнузданные сны, и долгое хождение туда-сюда по улице: так, чтобы еще один раз пройти мимо дома Чармингов и посмотреть на свет в окне второго этажа. В этом поцелуе она выпускала из себя сотню написанных и стертых сообщений, долгие часы борьбы с собой и стояния перед зеркалом:       «Ты не имеешь на это права»       «Тебе не может нравиться Эмма Свон»       «Твой счастливый финал — это Робин»       «Ты Злая королева, а она — спасительница»       «Генри никогда этого не одобрит».       Но сейчас все это почему-то казалось неважным и глупым. Прижимать к себе Эмму, ласкать ее губы своими, чувствовать сквозь слои ткани ее тело, — вот то, что на мгновение закрыло собой все прочее, вот то, что заставило ее снова испытать это. Испытать счастье.       Счастье?!!       Она отпрыгнула так резко, что Эмма покачнулась и едва не упала на землю. В висках забилось отчаянное: «Бежать. Немедленно бежать. Как можно дальше». Но Эмма молча смотрела на нее, и Реджина остановилась.       В этом взгляде, во взгляде серых глаз, она с легкостью прочитала: «Я больше не стану тебя останавливать. Иди. Иди, если ты действительно этого хочешь».       — Что, если я хочу остаться? — спросила Реджина, и голос ее дрогнул, а тело отозвалось сумасшедшей дрожью. — Что, если я хочу, чтобы осталась ты? Что тогда?       Эмма молчала, и Реджина знала, что именно крутится сейчас в ее голове:       «Это должно прекратиться»       «Мы не должны были это начинать»       «Это невозможно»       «У этого нет будущего»       — Ты идиотка, — сказала Эмма, и Реджина с ужасом подняла брови. Что?! Идиотка?!       — Ты идиотка, — повторила, делая шаг к Реджине. — Самая настоящая идиотка.       Она вдруг оказалась очень близко, так близко, что ее лоб коснулся лба Реджины, и лицо расплылось, и голос стал звучать словно изнутри, из самого сердца.       — Как и ты, я не знаю, что все это значит. Как и ты, я ужасно боюсь того, что может быть с нами и того, что с нами уже есть. Но знаешь, что? Я хочу попробовать.       Попробовать?       — Я хочу попытаться, потому что больше не верю ни в какие сказки, не верю в счастливые финалы и авторов. Зато я верю, что, если мы захотим, по-настоящему захотим, то все может получиться.       Получиться?       — Мои родители не одобрят этого. Генри не одобрит этого. Весь Сторибрук не одобрит этого. И я совру, если скажу, что мне наплевать — нет, не наплевать. Но я готова попробовать, если готова ты. Вот что я думаю о твоем «остаться». Вот что я об этом думаю.       Реджина смотрела на ее расплывающееся лицо, и понимала, что должна что-то ответить, должна что-то сказать, но никак не могла.       Она думала о разнице в возрасте, она думала о собственном прошлом, думала о Генри, о Мэри Маргарет и Дэвиде, а потом вдруг подумала о себе.       Подумала, и удивилась тому, каким легким и простым все стало казаться. Стоит отбросить прошлое, отбросить сказочную шелуху, и что останется? Останется она — одинокая женщина за сорок, со сложным прошлым и каким-то, неведомым ей, будущим. Останется Эмма — со всеми ее подростковыми замашками, и с искренностью, и грубостью, и умением слушать и ждать. Останутся они — которые что-то чувствуют друг к другу, и пусть пока это не любовь, пусть даже это никогда не станет любовью, но разве не с этого начинается что-то важное? Разве оно начинается не с этого?       Реджина подняла руки и обняла Эмму за шею. Чуть отстранилась, рассматривая ее удивленное лицо.       — Ты тоже боишься? — спросила тихо и тревожно.       — Да.       — Что, если у нас не получится?       — Мы переболеем и станем жить дальше.       — Но разве мы не должны найти автора, чтобы он…       Она не договорила. Улыбнулась, ошарашенная пришедшей в голову мыслью.       Нет, они не станут искать автора. Они не станут искать его, просить его написать для них счастливый финал, не станут ставить условия и изобретать планы.       Они просто попробуют. И посмотрят, что из этого выйдет.       — Напишем свою собственную сказку? — спросила Реджина, всем телом прижимаясь к Эмме и касаясь носом ее плеча.       — Нет, — ответила та. — Напишем свою собственную жизнь. Только и всего.       День таял, растворяясь в закатном солнце багрянцем осени и потихоньку уходящего тепла. Пахло осенними листьями и дымом разгорающегося костра. Где-то в Сторибруке Руби разливала горячий чай и разносила бокалы с глинтвейном. Лерой попал молотком по пальцу и затейливо матерился, а Дэвид и Мэри Маргарет, обнявшись, умиленно смотрели на спящего сына.       И никому из них не было дела до двух женщин, стоящих на мосту Троллей, завернутых в один плащ на двоих, и обнимающихся так, как могут обниматься только те, у кого еще все впереди, те, кому предстоит пройти немало трудностей на пути к своему счастью, но те, кто сумел сделать самое главное. Рискнуть.       «Я боюсь, и сомневаюсь, и не знаю, что из этого выйдет. Но я хочу попробовать».       «Я тоже».