Когда гаснут костры

      — Куда ты собралась, Свон?       — Нужно расколдовать обратно Эльзу и идти спасать город от проклятия.       — Немедленно вернись сюда. Черт с ней, с Эльзой, и с городом, и с проклятием тоже.       Эмма засмеялась, но все же закончила застегивать ремень на джинсах прежде чем снова опуститься рядом с Реджиной на холодный, усыпанный осколками пол. При виде разрушений, которые они вместе устроили, в голове шелохнулось гордое: «Куда там мистеру Робин Гуду».       Она села так, чтобы смотреть на лежащую на спине Реджину, и — не удержалась — медленно опустила ладонь на ее грудь, распирающую корсет. Погладила легким движением, улыбнулась.       — Как думаешь, Эльза запомнит то, что здесь было? Честно говоря, я сама не поняла, каким заклинанием ее заморозила.       — А тебе не все равно? — спросила Реджина равнодушно.       Эмма подумала.       — Нет. Думаю, нет.       Помолчали. Слышно было только дыхание Реджины и потрескивание осколков под ее спиной. И было ясно, что все закончилось, и нужно что-то делать дальше, но было непонятно, что именно делать.       — Редж… — начала, было, Эмма, но Реджина жестом остановила ее, и села, сбросив с груди руку, и посмотрела со злостью во взгляде.       — Если вы думаете, что случившееся что-то меняет в наших отношениях, мисс Свон, то вы глубоко ошибаетесь.       Эмма покачала головой.       — Нет, не думаю. Не переживай. Все останется как раньше: ты продолжишь очаровывать своего идиота-разбойника, а я буду встречаться с Кэлом, улыбаться родителям, и заботиться о Генри.       Ей показалось, или на лице Реджины мелькнула неуверенность?       А чего ты ожидала, Редж? Что я стану твоим счастливым финалом, и мы рука об руку уйдем в закат любоваться звездами? Мы обе хорошо знаем, что этого не будет, потому что этого не может быть никогда. То, что произошло сегодня, станет самым ярким воспоминанием за всю мою дурацкую жизнь, но это никогда не повторится, и мы обе прекрасно это знаем.       Все это пронеслось в ее голове в одно мгновение, а вслух она сказала:       — Ты была права, говоря, что в этом мире Злая королева не имеет права быть вместе со Спасительницей. Если мои родители узнают, что произошло между нами, они жизнь положат на то, чтобы тебя уничтожить. Твой удел — притворяться рядом с Робином, мой — притворяться рядом с Кэлом. Это — наша сказочная реальность.       Реджина злобно скривила губы и окинула Эмму с ног до головы ненавидящим взглядом.       — Вот как, мисс Свон? Тогда зачем вы делали все это? Зачем все это было нужно?       Эмма вздохнула. Правду она сказать не могла, а лгать не хотелось.       — Нам пора возвращаться в реальность, Редж. Сейчас я разморожу Эльзу, и ты будешь снова Злой королевой, а я — Спасительницей. Только и всего.       Она наклонилась немного вперед и обняла Реджину за шею. Странно, но сопротивления не было: напротив, Реджина с готовностью прижалась к ней, и закрыла глаза, и разомкнула губы.       — Прости меня за все, что будет дальше, — попросила Эмма прежде чем последний раз коснуться ее поцелуем. — Пожалуйста, прости.       Оторваться было трудно, но Эмма смогла: поднялась на ноги, подошла к Эльзе, бросила еще один взгляд на сидящую на полу, растерянную Реджину, и щелчком пальцев сняла заклинание.       Было похоже, что для Эльзы эти несколько часов были лишь мгновением: она сразу подалась вперед, и схватила Эмму за руку, и шепнула: «Давай».       Реджина смотрела на них, но Эмма знала: не «на них», а «на нее», и знала, что больше всего на свете сейчас ей хотелось не делать то, что задумала и то, что было правильно, а заморозить Эльзу снова, и повалить Реджину на пол, и долго-долго лежать с ней, целуясь до полуобморочного состояния, и тискать ладонями, и сжимать, и гладить.       — Я солгала тебе о Мэрион, — быстро сказала Эмма, боясь передумать. — Я привела ее в этот мир нарочно.       Мгновение Реджина продолжала смотреть на нее, а затем одним невероятным движением поднялась на ноги и оправила складки одежды. Ее лицо снова стало лицом Злой королевы, и Эмма поняла, что на этот раз все правда закончилось.       — Я не просто хотела разбить тебе сердце, — продолжила Эмма. — Я хотела, чтобы ты видела нас с Кэлом вместе и думала о счастье, которого у тебя никогда не будет.       Губы Реджины дернулись, глаза на мгновение окрасились болью, но прошла секунда, и вместо горя появилась ярость.       — Я давно этого ждала, — чеканя слова, произнесла Реджина. Она замахнулась, и вспышка огня рванулась от ее руки к Эмме, и Эмма подставила их с Эльзой запястья под эту вспышку, и ленточки на руках исчезли, словно их и не было.       «Нельзя, чтобы она помнила, ЧТО я сказала», — быстро подумала Эмма и, размахнувшись, бросила в Реджину заклятием памяти, или стирания памяти, или чем-то очень на то похожим.       Заклятие сбило ее с ног, но помогать было некогда: Эмма схватила Эльзу и побежала наверх, из склепа.       С Реджиной она разберется позже. Сейчас нужно найти Снежную заразу и заставить ее снять проклятие, пока все остальные — включая ее родителей — не успели поубивать друг друга к чертовой матери.       ***       Реджина открыла глаза и осмотрелась. Вокруг по-прежнему был склеп, и запах был тот же, и тот же пронизывающий холод. Не хватало только одного.       — Сво-о-о-н! — вне себя от злости прокричала она, но ответа не получила.       Чертова сучка сбежала. Сбежала, сказав, что между ними никогда ничего не может быть, потому что… Потому что ее родители это не поймут? Потому что, узнав, что их дочь спит со Злой королевой, они найдут способ избавиться от той, кто позволил себе осквернить их принцессу?       Что ж… Реджина усмехнулась, поднимаясь на ноги. Никто и никогда не отказывал Злой королеве. Она найдет Свон и заставит ее взять все слова обратно.       Она махнула рукой и сиреневый дым окутал ее, перенося в кабинет шерифа. И — вот сюрприз — никакой Эммы здесь не было, зато ее родители обнаружились стоящими за решеткой, безоружные и беззащитные.       Реджина торжествующе засмеялась. Отлично. Так еще лучше: если проблема в родителях, то эту проблему нужно устранить, только и всего.       — Похоже, мне сегодня везет. Я пришла сюда за Эммой, но теперь смогу убить двух идиотов, с которых все началось и которые по-прежнему мешают мне получить желаемое.       Движением руки она открыла камеру Мэри Маргарет. Второе движение — и в ладонях каждой появилось по длинному мечу.       Вот так, правильно. Она не станет просто убивать мать Эммы. Она победит ее в честном бою, а затем в таком же бою одолеет идиота-Чарминга. Тогда все будет так, как нужно.       Сталь ударилась о сталь, и зазвенела, и отозвалась в груди чувством невероятного торжества. Мэри Маргарет накидывалась на нее будто кошка, но Реджина с легкостью парировала удары и наносила свои.       — Ты всегда, с самого начала лезла в мою жизнь, — кричала она, ловко орудуя мечом. — Пришло время заплатить за все!       Удар — и Мэри Маргарет улетает в сторону, падает на стол шерифа и, встряхнувшись, снова бросается на Реджину.       Еще удар — и уже Реджина получает сильный толчок в плечо, отзывающийся болью в напряженных мышцах.       Ненависть. Ярость. Злость. И — ошеломляющее, странное: «Возможно, я и правда никогда не хотела ее убить? Возможно, Эмма была права?»       Эмма?       — Ты отобрала у меня любовь. В ответ я отберу у тебя самое ценное: твоего ребенка.       Да, именно так. Забрать ее, и спрятать в замке вместе с Генри, чтобы в любой момент иметь возможность использовать ее так, как захочется. Использовать ее тело, ее сердце, ее душу.       Мэри Маргарет взревела и снова бросилась на Реджину. Накинулась на нее сзади, вцепилась в шею, повисла всем своим весом, бормоча на ухо угрозы. Но Реджине было все равно: она набиралась сил перед последним, решительным ударом.       «Вы действительно хотите забрать себе Эмму Свон, ваше Величество?»       «Да. Я действительно этого хочу».       И едва она подняла руку, чтобы сбросить с себя надоедливую Мэри Маргарет, и закончить поединок, пронзив ее насквозь холодной сталью, как в голове что-то вдруг перевернулось, затряслось, и… изменилось.       — Что? — вслух спросила Реджина, стряхивая с себя тяжелое тело. — Какого дьявола?       Проклятие пало. Ничем другим нельзя было объяснить то, как быстро на смену ненависти и ярости пришел страх. Реджину качнуло при мысли о том, что она чуть было не сделала. А затем пришла мысль о том, что она все же сделала, и стало еще хуже.       Господи, она что, правда трахнула Эмму Свон в своем склепе?       Господи, ей что, действительно это понравилось?       Реджина сделала шаг, другой, и едва не упала: ноги отказывались держать и дышать отчего-то было ужасно тяжело. Она посмотрела вниз: ну, конечно. Корсет. Чертов наряд чертовой злой королевы.       Она не поняла, кто из них начал смеяться первым: она или Мэри Маргарет. Но кто-то начал, и из груди Реджины вырвался сначала один смешок, а затем другой, а через мгновение они хохотали обе, согнувшись, хлопая себя по бедрам и пытаясь найти силы успокоиться.       Господи, она трахнула дочь Белоснежки и решила убить ее родителей, чтобы они не мешали трахать ее снова и снова. Чем не сюжет для детской сказки? Чем не счастливый финал?       — Значит, у Эммы все-таки получилось, — сказала Мэри Маргарет, отсмеявшись. — Они с Эльзой сняли проклятие.       «У Эммы получилось не только это, но и кое-что еще, — подумала Реджина. — Но об этом ты никогда не узнаешь. Никто не узнает».       ***       Радость по поводу победы над Снежной заразой окутала Сторибрук редким снегом, падающим с неба. Все обнимались, мирились и клялись друг другу в вечной любви. Эмма держалась рядом с Генри и заставляла себя не смотреть на Реджину — обычную Реджину, без зло-королевских атрибутов, одетую в обычный брючный костюм и обычную блузку. На Реджину, которая не наградила ее и взглядом. На Реджину, которая делала вид, что ее вообще не существует.       Что ж, этого следовало ожидать. Морок ушел, и осталась жизнь. Только и всего.       Потом была вечеринка «У бабушки», и много веселья, и много горячего глинтвейна, которому Эмма предпочла бы хороший стакан виски, и много взглядов, бросаемых на Реджину, и ни одного, полученного в ответ.       Когда за окнами стало совсем темно и стало невыносимо и дальше притворяться, Эмма потихоньку вышла из кафе и, раскручивая на пальце ключ от номера, поплелась к гостинице, мечтая только о том, как упадет в свою чертову кровать, закроет глаза и хотя бы на несколько часов забудет о сожалении, штопором впивающимся в грудь и тревожащим уставшее сердце.       — Эмма.       Ну, конечно. За весь вечер — ни взгляда, ни слова, но стоило ей уйти, как Реджина решила отправиться следом. Как мило.       — Я устала и иду спать, — бросила Эмма, не оборачиваясь. Ей было все равно. Ну, почти все равно, если быть до конца честной. — Поговорим в другой раз.       Она шла и слышала шаги за спиной, но больше оттуда не доносилось ни звука. Реджина следом за ней зашла в гостиницу, следом за ней поднялась по ступенькам и остановилась возле двери в номер.       — Спокойной ночи, — сказала Эмма, поворачивая ключ. — Увидимся… Когда-нибудь увидимся, в общем.       Она открыла дверь и вошла внутрь, намереваясь немедленно закрыться, но Реджина не дала: за плечи протолкнула ее дальше, и шагнула следом, и закрыла дверь, и повернулась лицом.       — Что тебе надо? — вне себя от злости спросила Эмма. — Проваливай и дай мне поспать.       Реджина пристально смотрела на нее, и на ее лице невозможно было ничего прочитать. Чертова холодная-стерва-Миллс вернулась, вот как это нужно было понимать.       — Я хочу поговорить о том, что случилось, — услышала Эмма и застонала сквозь зубы.       — А я нет, — отрезала она.       — Странно. Обычно ты и твоя семейка только рады триста раз перемалывать любые, мало-мальски значащие для вас события. Почему же сейчас все иначе? Потому что для тебя это ничего не значило?       Эмма удивилась. Что? Реджина-самоуверенная-сучка-Миллс в чем-то сомневается? Правда?       — Думаю, это ничего не значило для тебя, — сказала она холодно. — И не должно было значить, не переживай. Ничего другого я и не ждала.       — Ничего другого? — теперь настал черед Реджины удивляться. — О чем ты?       Это было уже слишком. И Эмма взорвалась, Эмма разозлилась, Эмма закипела яростью.       — Я о том, что за весь этот чертов вечер ты не сказала мне ни слова! — крикнула она, отталкивая Реджину к двери. — Я о том, что ты даже не посмотрела на меня ни разу! Ворковала со своим идиотом-Робином, обнималась с Генри, а меня как будто там и не было! Так что давай, разворачивайся и вали отсюда к чертовой матери в свою правильную сказочную жизнь, а меня больше не трогай.       Глаза Реджины расширились, лоб нахмурился, обозначив несколько поперечных морщинок, а потом она вдруг шагнула вперед, ухватила Эмму за плечи и хорошенько встряхнула. И… улыбнулась. Правда улыбнулась, без дураков, — тепло и ласково.       — Идиотка, — сказала тихо. — Господи, ну какая же ты идиотка.       — Почему это я идиотка? — возмутилась Эмма, понимая, что проиграла: тепло рук на плечах, и запах дыхания, и близость этой чертовой женщины как будто развеяли злость, как будто уничтожили ярость.       — Потому что я не могла на тебя спокойно смотреть, и уж тем более, говорить с тобой. Потому что когда я смотрела — а я смотрела, черт бы тебя побрал, не могла удержаться — то единственным моим желанием было затащить тебя куда-нибудь в темный угол, и прижать к себе, и… И сделать что-то, о чем мы обе впоследствии пожалели бы, понимаешь?       Из всех ее слов Эмма разобрала только «не могла на тебя спокойно смотреть» и «затащить в темный угол». И все ее тело рванулось в ответ на услышанное четким и однозначным: «Да».       Но Реджина отшатнулась, руками удерживая Эмму на расстоянии и не давая приблизиться.       — Нам нужно поговорить, — напомнила она. — Мы должны… Должны…       Эмма смотрела на нее, и видела, как из ее глаз капля за каплей уплывает решимость. Вот ее было очень много, а вот уже стало меньше, а еще через минуту не осталось никакой.       — Хочешь скажу, что мы на самом деле должны? — спросила Эмма шепотом. Реджина вздрогнула от ее слов. — Мы должны снять с себя всю эту идиотскую одежду, и забраться в эту неуютную казенную постель, и там ты должна позволить мне сделать с тобой все, что я захочу, а я в ответ позволю тебе сделать все, что захочешь ты.       Она видела, как сглатывает Реджина, как испуганно смотрит, видела, как начинают дрожать ее руки, как дрожь поднимается дальше, и расползается по телу отражением ее собственной дрожи, ее собственных желаний.       — И мы не станем ничего обсуждать, — продолжила Эмма, тихо и незаметно придвигаясь к замершей Реджине. — Не станем спрашивать друг друга, что это значит, и зачем это нужно. Не станем давать обещаний и клятв. Мы просто будем делать то, что хотим, то, о чем я думала каждую секунду этого проклятого вечера, и то, о чем каждую секунду этого вечера думала ты.       — Нет. Эмма, нет. Пожалуйста.       Один бог знает, как было трудно остановиться. Вот так, всего в нескольких дюймах, зная, что, если привлечь ее к себе, и поцеловать, то сопротивление растает, растворится. Но Реджина сказала «нет», и Эмма отступила назад.       — Хорошо, — с усилием сказала она, замечая удивленный взгляд и не понимая, чем вызвано это удивление. — Я не стану настаивать, если ты не хочешь.       Реджина смотрела на нее, прищурившись, и долго молчала. А потом сказала:       — Что, если бы я предложила тебе пойти гулять? Прямо сейчас, ночью, под снегом. Что бы ты мне ответила?       Эмма моргнула и пожала плечами. Вздохнула, пытаясь прогнать то, что чуть было не произошло здесь, что чуть было не стало реальностью. И — улыбнулась.       — Да. Я сказала бы «да».       ***       — Тебе не холодно?       — Нет.       — Жаль. Если бы ты сказала «да», я бы предложила тебя согреть.       — Почему у тебя на уме только одно, Свон? Тебе что, шестнадцать?       — А у тебя под пальто правда те самые джинсы и майка, которые я тебе подарила?       — Да.       — Вот именно поэтому у меня на уме только одно.       Спящий Сторибрук укутывал спокойствием и мерцанием редких огней среди погасших окон. Идущая рядом Эмма то и дело забегала вперед, чтобы обернуться и посмотреть на Реджину, а сама Реджина отчаянно боролась с желанием прекратить эту ночную прогулку, и вернуться в отель, и…       Она не понимала, зачем это делает. Зачем гуляет с Эммой ночью вместо того, чтобы лечь спать или подумать о Робине. Впрочем, Робин сейчас, наверное, вовсю занят размороженной после падения проклятия женой, и клянется ей в любви, или делает еще что-то такое же глупое и геройское.       — Интересно поворачивается жизнь, правда? — спросила вдруг Эмма и Реджина остановилась, удивленная. — Ты вроде как была злой, я вроде как была доброй. А теперь все смешалось и стало иначе.       Реджина покачала головой.       — Нет, Свон. Не стало. Я по-прежнему злая, а ты по-прежнему добрая. Ничего не изменилось.       — Правда? — Эмма подошла к ней и заглянула в глаза, притянув к себе за лацканы пальто. — Ты правда так думаешь?       Реджина молча смотрела на нее. Да, она правда так думала, и было странно, что сама Эмма думала иначе, потому что все, что происходило вчера, и все, что происходило сегодня, только подтверждало ее слова.       Да, произошедшее в склепе было необычным и новым, да, Эмма смогла протолкаться сквозь ледяную стену ее недоверия и злобы, но, по большому счету, это ничего не меняло, ведь так?       — Нет, — сказала Эмма, мотая головой. — Нет, пожалуйста. Не смей этого делать.       — Делать что? — удивилась Реджина.       — Не смей обесценивать то, что случилось. Потому что ты занята именно этим сейчас: пытаешься так сложить мозаику, чтобы получилось, что случившееся ничего не значило, и было просто так. Но это неправда, Редж.       Реджина вздохнула.       — Ты не понимаешь… — начала она, но Эмма не дала ей продолжить. Притянула к себе еще ближе, и обняла, и прижалась всем телом, так, что щека коснулась щеки, а в лицо ударил запах волос.       — Я здесь, Редж. Я же все еще здесь, верно? И это означает только одно: что-то все же стало по-другому. Что-то все же стало иначе.       Редкие снежинки падали на лицо и таяли на коже прохладными каплями. Свет от уличных фонарей отражался в прядях волос Эммы Свон, и подмигивал, и как-то по-озорному завлекал и манил. И казалось, что кроме них двоих весь остальной мир спит, и они снова в каком-то их личном пространстве, куда нет доступа больше никому.       — Идем, — решившись, сказала Реджина и зажмурилась, поражаясь собственной отчаянности.       — Куда? — удивилась Эмма.       — Куда угодно. Просто идем.       И была ночь, наполненная тишиной и запахами скорой зимы. И теплые губы, и дыхание, согревающее озябшие пальцы. И едва различимый шепот: «Хочу тебя», и радость простого и ясного «Я тоже», и долгий путь до отеля, который был бы куда короче, если бы они не останавливались через каждые несколько шагов, чтобы снова прижаться друг к другу поцелуем, и забираться руками под шерсть пальто, и гладить сквозь ткань горячее тело, и сжимать его, и думать о том, как все будет — а обе, обе хорошо знали, что будет, и будет совсем скоро, и осталось только дойти, и запереть дверь, и скинуть с себя наконец одежду, и упасть на кровать, или на пол, или куда угодно, и целоваться до звона в ушах, до умопомрачения, зная, что утром все закончится, и начнется что-то совсем другое, но пока оно еще не наступило, это утро, и костер еще не погас, и его огни все еще обжигают голые пятки, можно продолжать знать, что они имеют на это право, что они имеют право на что угодно в этом мире, и могут воспользоваться этим правом, даже зная, что все это скоро закончится.       ***       Эмма лежала на Реджине, опираясь локтями по обе стороны от ее плеч, так, чтобы, двигаясь, иметь возможность смотреть в глаза. Отчего-то это было жизненно необходимо сейчас: видеть расширившиеся зрачки, и подрагивающие ресницы, и темную радужку, и бесконечную глубину, отвечающую на множество вопросов и одновременно с этим создающую новые.       Она не хотела спешить, потому что они уже спешили достаточно, когда ввалились в номер, на ходу сбрасывая одежду, и целовались, и путались руками, пытаясь расстегнуть брюки, и снова целовались, падая на постель — обнаженные и открытые друг другу.       Потом Реджина попыталась забрать власть, и Эмма засмеялась, осознав это, потому что знала, что будет именно так, и отдала эту власть легко и свободно, «бери, если хочешь», а потом это перестало иметь значение, и стало неважно, кто главный, а кто нет, потому что обнаженное тело коснулось наконец другого, такого же обнаженного, и мир поплыл перед глазами, и стало так хорошо, как не было никогда раньше.       Когда первый порыв прошел, и они лежали рядом, обессиленные, Эмма вдруг поднялась, и встала на колени, и кончиком пальца принялась водить по телу Реджины, убирая в стороны ее протестующие руки, и не слушая «Эмма, я уже не так молода, ты помнишь?»       Ей было неважно, молода она или нет, неважно, насколько упруга ее кожа и насколько много у нее родинок или родимых пятен. Она хотела касаться ее в тех местах, на которые падал взгляд, и толкаться языком, и тереться щекой о выступающие бедренные косточки, и накрывать ладонью колющуюся полоску чуть ниже, и губами пересчитывать каждое из ребер, подбираясь к груди. А потом вдруг опустить ладонь туда, где отчаянно бьется сердце, и сжать осторожно, ласково, и лизнуть кончиком языка, и подняться наверх, вбирая в себя случайно прозвучавший стон.       — Эмма…       — Не надо. Не говори ничего. Не нужно.       Колени к коленям, бедра к бедрам, живот к животу, а грудь к груди. И — «Тебе не тяжело?», и — «Нет, конечно, нет». И движения вверх-вниз, от которых плавится рассудок и сердце бухает в груди тяжелыми ударами. Не возбуждение, не страсть, а словно бы знакомство друг с другом, знакомство куда более глубокое, чем простое «здравствуй», и куда более ценное.       — Поцелуй меня.       — Нет. Если я поцелую, то уже не смогу остановиться. А я не хочу спешить.       — Когда ты послушала меня и остановилась, это было самым важным, что делали для меня в этой жизни.       — Я знаю. Я не хочу делать того, к чему ты не будешь готова. И не стану.       В ответ на это глаза Реджины вспыхнули еще ярче, и венка на левой стороне лба засинела, забилась изнутри кровью, и Эмма поняла, что ее «не хочу спешить» больше не сработает, и что до сих пор оно работало только потому, что Реджина не была уверена. А теперь — стала.       Она почувствовала, как раздвигаются под ней ноги, и обхватывают ее за бедра, ощутила руки, сомкнувшиеся на шее, и, просунув ладони под спину Реджины, поднялась вместе с ней, садясь на колени и помогая ей устроиться сверху.       Теперь перед ее глазами оказались полукружья груди, и родинка между ключицами стала видна, и царапина слева. И Реджина запустила пальцы в ее волосы, притягивая ближе и заставляя коснуться губами, коснуться языком, коснуться всей влажностью рта.       Эмма послушно целовала, ласкала, и гладила ноги, обвившие ее талию, и царапала спину, и снова целовала, теряя голову от звуков, доносящихся сверху, от запахов, от осознания, что это происходит, по-настоящему происходит.       А потом Реджина вдруг отпустила ее и медленно легла на спину, продолжая ногами обнимать ее талию. Легла, и вытянула руки в стороны, и посмотрела на Эмму вопросительно и тревожно.       — Ты уверена? — слова давались с трудом, дыхание сбивалось от откровенности того, что предлагала ей Реджина, и было немного страшно, и желание отчаянно забилось от висков к бедрам.       Вместо ответа Реджина медленно подняла ногу и опустила ее на плечо Эммы. И немного потерлась ею. И закрыла глаза.       Она вскрикнула, когда кончики пальцев коснулись ее в самом скрытом, но сейчас — бесстыдно открытым касаниям и взгляду месте. Она застонала, когда тесно прижатые друг к другу пальцы стали медленно скрываться, входя внутрь. Она закричала, когда пальцы пошевелились внутри нее, и погладили, и отпрянули, чтобы через мгновение снова вернуться обратно.       Эмма знала: для нее это было сейчас не сексом, или не только им. Это было — открыться, это было — позволить, действительно позволить, а не подчиниться, по-настоящему разрешить, и потерять возможность сказать себе после «у меня не было выбора». Это было — «возьми меня», а не «ты все равно это сделаешь», и это было так страшно, так отчаянно страшно, как не было еще никогда в жизни.       И захотелось забрать у нее этот страх, забрать его себе, уничтожить, растворить в бесконечном желании. И Эмма двинулась бедрами назад, и наклонилась, и, не успев понять, что делает, накрыла губами то, где продолжали двигаться вперед-назад ее пальцы.       Конечно, Реджина дернулась, конечно, она попыталась остановить, но Эмма не дала: левой рукой прижала ее к кровати, и, все еще стоя на коленях, шалея от ощущения ног Реджины на своих плечах, языком коснулась собственных пальцев, а потом вместе с ними ворвалась внутрь, лаская, протискиваясь, царапаясь носом о жесткую дорожку выбритой полоски волос.       Она понятия не имела, что делает, и не знала, как это делать, но ее губы, ее язык, ее пальцы делали все, что хотели: ласкали, вжимались, врывались внутрь, слизывали соленые капли, и снова ласкали быстрыми и сильными движениями.       Бедра Реджины извивались, ерзая туда-сюда, и в какой-то момент на плечах Эммы оказались уже не ноги, а ступни, и поза стала еще более открытой, еще более откровенной, еще более возбуждающей.       — Эмма, господи! Еще!       И снова, и снова, еще сильнее, еще яростнее. Языком вверх-вниз, а пальцами — вглубь, и теперь уже совершенно ясно, что именно вызывает крики, и что конкретно заставляет бедра подаваться навстречу, и это так прекрасно, так упоительно-прекрасно, как будто эта женщина по-настоящему принадлежит ей, по-настоящему отдается ей, до самой капли, до самого конца.       Ступни с силой упираются в плечи, и от этого бедра поднимаются вверх, и хочется проникнуть еще глубже, хотя глубже уже невозможно, и движения становятся все быстрее и ритмичнее, и от этой ритмичности кружится голова, и мир плывет перед глазами, и откуда-то доносится странный запах, которому нет названия, которому нет имени, но за который не жаль отдать целую жизнь.       Движение — и Реджина сбрасывает ноги с ее плеч, и поднимается, и хватает ее за волосы, опрокидывая на кровать. Слизывает губами собственный запах с ее губ, и передвигается, и ложится сверху, лицом к бедрам, бедрами — к лицу. И Эмма снова погружается губами в воспаленное, жаркое, и судорога проходит по ее телу, потому что между ее ног уже толкается и гладит язык Реджины, и ее ладони — под ягодицами, а живот прижат к животу, и больше непонятно, где заканчивается одно и начинается другое, и все становится общим, целым, и вспышка, ослепляющая обеих, заставляющая их тела биться в судорогах, общая, и слезы, выступившие на глазах, общие тоже.       Они долго лежат, не в состоянии двинуться, и Эмма прижимается щекой к бедру Реджины, а Реджина касается губами ее бедер. И мелькает в голове вспышками общее — Эмма знает, чувствует, что общее — «Я влюблена в тебя как идиотка», «Это не должно больше повториться», «Я хочу повторить это еще раз, еще миллион раз», «Как ты могла такое сделать со мной?»       И когда Реджина находит в себе силы, и скатывается с Эммы, и ложится на спину, Эмма протягивает руку и находит влажную ладонь, и сжимает ее — крепко, изо всех сил, словно говоря:       — Я больше никуда тебя не отпущу. Я никому тебя не отдам.       И долго-долго лежат они так, сжимая пальцы друг друга, и втягивают в себя запах дыма занимающихся сучьев, из которых, возможно — ведь всякое бывает, верно? — возможно, когда-нибудь, разгорится костер.       И каждой из них хочется, чтобы он действительно разгорелся. И каждая из них верит, что будет именно так.