Перед игрой ознакомьтесь с правилами

Время невозможно долго сочится, будто стрелку часов какой-то умник приклеял к циферблату. Одна композиция сменяет другую. Беззвучно выговаривая уже до озноба заученные слова куплетов, замечаю, что учитель опаздывает на четверть часа. – Правило пятнадцати минут, – тут же ставлю всех в известность и хватаю свой портфель, закидывая его на плечо. Некоторые смельчаки уходят с урока следом за мною, остальным я оставляю лишь сочувственные покачивания головы. Находясь в этих четырёх стенах, мне порою кажется, что я схожу с ума. Пинком ноги открыв дверь, всепоглощающим вихрем несусь по коридору, опьянённая предстоящей свободой действий. Невидимые кандалы растворяются в пространстве и я дышу на полную грудь, распуская крылышки. Во дворе меня уже ждёт машина папиного водителя. Без толики пожирающего сомнения сажусь в неё. Но за рулём сидит не не староватый водитель с проседью в волосах. На комфортабельном кожаном кресле восседает моя тётушка Татьяна, неровно и прерывисто вздыхая и выжыдающе постукивая пальцами по рулю. – Тётушка Татьяна, – с посредственной радостью обнимаю тощую блондинку. Её острые плечи давят мне в шею, а я лишь противно морщусь. – Здравствуй, Женевьева, – довольно сдержанно отвечает она, немного отстраняясь. Стараюсь не свести брови на переносице и не нахмуриться. Ненавижу, когда меня называют полным именем. Моя мама в молодости была жертвой бразильских сериалов. Ярко-голубые глаза тётушки внимательно меня изучают. У меня такие же кристально-голубые, и это всегда раздражало Татьяну. Не смотря на родственную связь, между нами всегда присутствовала некая конкуренция. И тётушка всегда была той самой заводилой подобного балагана. По мере скольжения взгляда, её тонко выщипаные брови приподнимаются. Согласна, не племянницу-оторву с многочисленным пирсингом и в бесформенной одежде она ожидала увидеть спустя долгие годы разлуки. Один... или два. Хотя нет, уже целых три года мы не виделись. Женщина всё время в разъездах и курортных романах. – Ты отвезешь меня к репетитору? – считаю нужным задать вопрос, который предпочла бы оставить в тени столь неожиданной встречи. – Нет, – выезжая на трассу и со скоростью хищника лавируя по асфальту, кратко отвечает тётя. – Знаешь, я на днях прилетела с Парижа. Парижанки – просто загляденье. Манеры, стиль, фигура... В общем, думаю, тебе будет чему у них поучиться, – из-под опущенных ресниц платиновая блондинка поглядывает на меня, будто ожидая моей реакции. А я и так уже знаю, что меня ждёт. – Я уже забронировала нам билеты в Париж на твои зимние каникулы. Ну вот. Снова никто не поинтересовался у меня. Хотя, кто я такая? Всего-навсего человек. Сказать хочется многое. До боли кусаю нижнюю губу чтобы не позволить брани и словам, не позволимым употреблению девушке из моего общества, сорваться с губ. Долго мучаться не приходится. Довольно быстро Татьяна останавливается у стеклянных дверей большого здания, где металлический корпус построения ловит солнечные лучи, бросая отблески на прохожих. – Где мы? – осматриваясь по сторонам, задаю вопрос, на который унизительным ответом служит звук приближающего лифта. В металлической коробке нечем дышать. Благо этаж, на который карабкается медленный лифт всего-навсего четвёртый. – Дорогая, что ты знаешь о Максиме Власове? – уловив нужный момент, женщина наталкивает меня на волну всего происходящего, что лишь редкими брызгами долетало до меня. – Ну... Прямо ничего, – самозабвенно отвечаю, понимая, что сейчас снова окажусь куклой, которой довольно умело и нагло играют. – Тогда тебе стоит познакомиться с ним. Макс – самый лучший стилист Москвы. Он сделает из тебя настоящую леди и подготовит к выпускному, – хочется рвать на себе волосы и истерически засмеяться. Теперь я буду подобно Барби: одели, причесали и всё – красотка. Только вот я не пластмассовая. И внутри у меня не воздух. Не успеваю я начать язвительно брызгать ядовитыми словами, как предо мною выростает мужчина. На вид лет тридцати, или около того. Небольшие аккуратные губы, очерченные растительностью, уверенно и твёрдо произносят каждое слово, а карие, подобно шоколаду, глаза изучают меня. – Татьяна, вы как всегда были слишком оптимистичны, – со львиной долей негодования подмечает брюнет, тут же приклоняясь ближе к моей родственнице. Пара мгновений шёпота, содержание которого мне хочется узнать до потери последней капли крови – и Татьяна покидает небольшую комнату. – Как тебя зовут, золотко? – взяв прядь моих длинных тёмных волос в руки, интересуется брюнет. – Женя, – тихо отвечаю я, наблюдая, как неугомонный стилист порхает вокруг меня, обсыпая с ног до головы недовольными взглядами. – А лет тебе сколько? – не поднимая на меня глаз, продолжает задавать вопросы, как по мне, слишком личного характера. – Семнадцать. Вы ещё спросите где я живу и когда у меня дома никого нет, – узда с треском лопается и я начинаю терять реальность дозволенного. – Не дерзи. Ты ужасно выглядишь, золотце, – наконец отойдя от меня, по-хамски заключает Максим. – Уволен, – довольно бросаю ему в лицо, укутываясь в пелену эйфории и свободы. Уже разворачиваюсь, чтобы уйти, как ощущаю пальцы парня на своей шее: – Не спеши, дорогая. Ты – мои деньги. И я никуда тебя не отпущу, пока ты не начнешь натягивать на свою задницу нормальные шмотки, – пальцы мужчины впиваються в мою кожу, прерывая поток вязкого и лёгкого кислорода, – Поэтому заткнись и будь паинькой. Ближайшие тридцать дней нам предстоит кроить тебя новую. – напоследок Власов сжимает мою шею ещё сильнее, а потом, с маниакальной улыбкой, резко отпускает, отталкивая меня. Наигрался. Доказал, кто здесь хозяин. Я с трудом удерживаюсь на ногах, с ужасом в глазах всматриваясь в искажённые черты лица. Какого хрена только что было? В ответ брюнет лишь довольно растягивается в усмешке, подходя к столу и хватая ножницы. Замираю на месте. Он меня убить хочет? – Не бойся, золотко, – обманчиво мягко клокочет мужчина, – Я не всегда такой. Только если меня разозлить, – Максим, чеканя шаг, оказывается за моей спиной. Секунда – и пучок моих волос лежит на столе. – Спокойно. Нам это не понадобиться. – Понятно, – лишь на это нейтральное слово, подтекст котрого вызывающе кричит «умри, ошибка природы», меня и хватает. Голос звучит тихо и неуверенно, а на горле саднящими следами пылают грубые прикосновения Власова. Тридцать дней. Осталось двадцать девять.