Тропой огня

Нуменор Ар-Фаразон, гордый король Нуменора, смотрел с недоверием: - И кто же Властитель Тьмы? – спросил он. - Валар запретили называть его имя. Все славу творца мира они хотят присвоить себе. Но он там, в сердце ночи, из которой он создал свет. Валар дал он свой свет – вот как они отблагодарили его! Но что толку говорить, противопоставляя одни слова другим? Я покажу тебе, если хочешь, - так говорил Саурон и Ар-Фаразон слушал его, завороженный. Смертный король смертных людей захотел узреть изначальную тьму до рождения и смерти. В запертой зале Саурон произнес слова, и пала тьма, все скрывающая от взгляда и слуха, а он разжег огонь. Белое пламя, которое горит само по себе. Пламя Мелькора. - Из Тьмы пришедший, прародитель Света, внемли мне. В ослепительном пламени вдруг явилась черная тень, будто темное пламя горело на фоне белого и затмевало его собственным светом. «Теперь ты пришел ко мне, Мируб. Давно я не видел тебя» . Но лишь Саурон слышал слова Мелькора, сказанные ему. Саурон с самого начала думал, что с этим планом что-то было не так, но с недавних пор о таких мелочах, как шаткость собственных планов и верность собственных решений, он почти не задумывался. И когда шаг уже был сделан, отступать - некуда. Саурон знал, что король его не слышит, и, должно быть, сейчас охвачен небывалым восторгом - иллюзия того, что бесплотный белый свет вдруг начал вещать премудрые истины, захватили его, и пока об Ар-Фаразоне можно было не волноваться. - Я думал, Темнейший, там, где ты пребываешь, времени нет. Значит, наврали... - Ты думал, о Верный! Ты думал… И я думал о тебе здесь, где времени нет, как тебе говорили твои новые хозяева, которых ты уличаешь во лжи. Могу ли я теперь услужить тебе? Помочь ли тебе советом? Или ты хотел показать меня этому человеку – меня, раскаявшегося и усмиренного? Саурон через плечо посмотрел на человека - Ар-Фаразон, кажется, впадал в настоящий экстаз, и было понятно, что вскоре придется вывести его из этого состояния - и почему только тела людей столь слабы?.. - Ты говоришь о моих хозяевах, о Бесплотнейший, но для них я как тот змей, что готов ужалить приручающую руку. О раскаянии и примирении ты говоришь. Но я в это верю не больше, чем в то, что этот,- он кивнул в сторону Ар-Фаразона,- доберется до Валинора вплавь. Мелькор молчит. Долгие годы во мраке, холодном, как объятия Унголианты. Он – дух огня, связавший себя творением. Отдавший свои силы Арде, величайшему из сокровищ. Те, что младше его, перехитрили его и отправили на муку, а теперь еще майя, некогда покорный, смеется над тем, кто унижен. Он хочет поговорить – мы поговорим. У нас теперь все время мира, сколько бы там его ни было в руках Эру. - Я слушаю тебя, Мируб. - Ты называешь меня моим изначальным именем,- Саурон ступил на полшага ближе, теперь больше не обращая внимания на смертного за своей спиной,- уже много веков никто меня так не называл. Я служил тебе, и те, кто видит суть вещей, называют меня твоим отблеском. Ты хотел бы, быть может, взглянуть, как отражается твой огонь в моих деяниях? Ведь даже сполна напоив эту почву их кровью, я не смог сравниться с тобой. Говорят. Мелькор знал, что такое лесть, и видел ее насквозь. Но слышать, как кто-то снова говорит ему слова «я служил тебе» и «я не смог сравниться с тобой»! Слышать голос оттуда, из мира, закрытого для него, из мира, где есть кровь и почва… Ради этого он готов был разговаривать. Он мечтал об этом! - Расскажи мне обо всем, Мируб! Покажи мне то, что ты сделал! Я хочу узнать, в чем отражается мой огонь. Саурон улыбнулся. - О, я расскажу, Лучезарнейший,- пообещал он,- но сейчас, боюсь, мне нужно привести в чувства короля Нуменора, иначе этот от счастья отдаст концы, и придется умащивать новое людское сердце. А это не так легко, как может показаться...- он вздохнул, повернулся к Ар-Фаразону,- все ли ты слышал, мудрейший король? 1 Саурон. О, Любопытнейший! Как и обещал, я пишу тебе это письмо в момент, когда смог отложить в сторону свои нынешние хлопоты и с надеждой не столько развлечь тебя, сколько поведать о том, что со времени твоего пленения ничего, собственно, не изменилось. Сердца смертных и бессмертных здесь все так же слабы – одни слабее других, но это лишь вопрос времени. В этом мире, как и прежде, нет места ни доверию, ни самоотверженности, ни любви. Только пустые клятвы, тщеславие и предательство. Но не это ли почва для прекраснейших цветов зла, которые ты, о Учитель, научил меня взращивать и лелеять? Мир все так же предсказуем – стоит потянуть за одну ниточку покрывала его пресветлой доброты, и весь узор распадется. Нити останутся блестящими и прочными, но из этих нитей можно будет соткать теперь как покрывало с иным узором, так и висельную веревку. В искусстве плетения, о Хитроумнейший, я совершенствуюсь с каждым днем. Прежде я плел венцы из чистейшего серебра и сладкие песни из возвышеннейших слов. Теперь же мой материал – человеческая гордыня. Видел бы ты их, о Божественнейший! Эти люди готовы за славу, победу и бессмертие поверить даже самой грубой лжи. А мне ли не знать, что такое ложь, и мне ли не преподносить ее, как величайший подарок? Я был Дарителем и прежде, но теперь в каждом подарке сокрыт ядовитый шип. Я травлю смертных их собственным ядом. О, это ли не забавно? Я надеюсь, что в вечной пустыне Ничто это краткое послание хоть на немного, но развлечет тебя. Признаюсь, я и сам рад, что пишу эти строки – за много веков никому я не рассказывал ничего, что не вело бы к их гибели. Остаюсь искренне твой – и телом, и духом (заметь, и ни слова про сердце), Майрон, Саурон, Гортхаур… выбери имя по вкусу. 2 Мелькор Мелькор выслушал послание Саурона – это был именно текст, сказанный словами, а не прямое общение при помощи мыслей, которое связывало их через пламя. Саурон развлекался – сжег какого-то нуменорца, пока другие вокруг пели заученный текст на плохом валарине, полагая, что поют гимн Творцу миров. Мелькор бы посмеялся, если бы ему не было так больно – стоило пробудиться от того полусна, в котором он пребывал все эти столетия, как ужасая цепь из белого света, скованная Ауле из песен Манве и Варды, вновь засияла ослепительным блеском. Он был скован по рукам и ногам и прикован к Арде – к тем ее силам, которыми он не владел, но которые понимал достаточно для того, чтобы видеть их. Боль мешала думать – чем ярче разгорались его мысли, тем сильнее блестела цепь, в невидимом мире жгущая так, как сильмарилли жгли плоть в мире под звездами – и не было этому конца, потому что тело его было бессмертно. Вот как они поймали его – и вот как сторожили. Лед или пламя – предлагали они. Или можешь выбрать оба, нам ничего для тебя не жаль. Но если думать украдкой и злиться вполсилы, если забыть об обидах, если стать кротким, как эльфийская дева, прячущая кинжал за поясом, то можно терпеть это молча. И Мелькор сочинил ответ, слово за словом, как кузнец кует кольчугу: «Любезнейший Саурон Готхаур, Я знаю, ты предпочитаешь это имя, данное эльфами, восхищенными твоей наружностью и твоим характером! Позволь мне поблагодарить тебя за письмо – недаром говорят, что верный друг познается в беде. Мне весьма интересно узнать о том, что творится в Арде – здесь, за ее пределами, довольно скучно. Люди, которых ты соблазнил, кажутся материалом, удобным в обработке – они податливы, как глина. Увы, люди столь же непрочны, и даже обжиг не предает им крепости. Что ты собираешься делать с ними, отравленными твоим ядом? Помнится, я пытался добиться от них какого-то толку, но они, даже умирая, шепчут о Манве и эльфах с серебристыми волосами. Те же, кто не готов на геройство, мало отличаются от орков, разве что пользы меньше – после смерти они исчезают, как дым и нет их, словно не было никогда. Тем не менее, я далек от того, чтобы ставить под вопрос мудрость твоих планов – лишь сообщаю о мыслях, пришедших в голову на досуге. Твой бывший учитель, Мелькор» 3. Саурон В том мире извечной ночи, в которой жил Саурон в последнее время, развлечений было не так уж много. Да, перед ним открывались бесконечные возможности, но все вокруг утратило краски. Он знал, что сам виноват в своем падении. В том поражении, что не могли нанести ему ни мечи, ни стрелы врагов, ни хитросплетения лжи, ни подвиги храбрых, ни предательства подлых. Он сам загнал себя в яму и сейчас лишь пожинал плоды своей слабости. Так было всегда – слабый был обречен на падение. И у него – Гортхаура Жестокого, Аннатара Лучезарного, Саурона Чародея – не хватило сил победить самого себя. Его предало его собственное бьющееся сердце. И потому лишь в словах того, кто был ныне невидим для самых зорких глаз, находил он отраду. Саурон бы сам себе не признался, как важна для него эта связь. И сквозь границы бытия направил он свое второе послание. «О, Благоразумнейший! Не говори мне об эльфах! Об этих ничтожных предателях, кичащихся собственным бессмертием и, если можно так выразиться, мудростью. Упоенные этим, сердцами они куда слабее людей. Они не боятся гибели, ибо знают, что обречены вернуться, и потому жизнь свою ценят куда как меньше. Сим говорю – весь их род я проклинаю. Что до людей… то Эру Илуватар в мудрости своей наделил их поистине драгоценным даром, который также стал их главным проклятьем. Ибо смертны они. И этот тот молот, которым можно ковать из их душ все, что угодно. Можно сказать, то был дар Илуватара – мне. Люди смотрят на проклятых эльдар, и сердца их наполняются восхищением. Но стоит им присмотреться поближе, и в блеске этом они начинают видеть подвох. Почему – вопрошают они – эти существа столь великолепны, столь сияющи – и столь бессмертны? Да, люди хрупки, но эльфы в гордыне своей не видят, что смертность дает их жизни смысл, их помыслам - жажду познания, мести и борьбы, а рукам их – силу. О, я знаю, ты тоже встречался с людьми, и, быть может, ты понимаешь, как можно извратить благородство их сердец, как можно гордость обратить в непреклонность, а разуменье – в обман. Впрочем, это не то чтобы планы… Ибо все, что творится пока, происходит почти само собой. Я тоже в пучине тьмы, хоть и скажешь ты, о Несчастнейший, что мука твоя несравнима ни с чьей. Впрочем, это же не соревнование, верно? Что ты хочешь узнать? Я поведаю все, здесь хватает… посланцев. Остаюсь твоим учеником даже в сложном деле скорби по самому себе, Тот, кого проклятый народ прозвал Сауроном Гортхауром.» 4. Мелькор «О Саурон Гортхаур, Тот, кого эльфы назвали Морготом, приветствует тебя. Приятно услышать вновь от тебя соображения об эльфах и людях, которые я высказывал тебе ранее. Я вижу, как ценишь ты мое одобрение и постараюсь разделить с тобою твою скорбь о самом себе – нелегкое дело и ему мне придется учиться. В чем могу я тебе посочувствовать? Чем утешить? Быть может, сердце твое разбито неверностью эльфа, этого жалкого ничтожества, чей род ты проклинаешь? Не ради него ли сковал ты чудное кольцо, которое я видел на твоем персте? Воистину, мудр тот, кто вкладывает свои силы в оружие, тем самым преумножая их. Расскажи мне все, что пожелаешь – я здесь один, и любое послание из мира, которому ты стал хозяином, будет мне в радость. И я не могу назвать себя несчастнейшим, пока есть у меня столь преданные слуги и столь способные ученики. Мелькор» 5. Саурон «О, Сочувствующий! История моего падения слишком глупа, чтобы я так легко мог ее рассказать. Я был слаб, я был проклят, я был влюблен. Говорят, что это все – благодатная почва для подвига, но увы мне, я был обманут и предан. Что до кольца… Да, ты прав – в него заключил я часть своей силы, и оно рано или поздно погубит тех, кто встанет на моем пути. Ибо заключенная в нем способность повелевать чужим разумом, порабощать его, велика. Но не будем об этом, ибо это дела грядущих времен. Ныне же я, не поверишь, пленник. Король Нуменора пленил меня, отвез меня на свой остров и держит поближе к себе, ибо думает, что так я беззащитней и всегда у него на виду. Думаю, ты догадываешься, что это значит и для него, и для меня. Ибо даже если сердце мое обратилось в сухую пыль, уста все еще источают мед. Не подумай, что я похваляюсь, я лишь описываю все так, как оно происходит. Ар-Фаразон, великий Король, не раб мне и даже не слуга. Но воля его становится моею волей, и когда эта глина окончательно размякнет, я слеплю из нее то, что посчитаю нужным. Останется лишь одна проблема – что мне именно нужно, я не успел сочинить. Быть может, с обретением средства, появится и цель? Я не знаю. Я участвовал в войнах, я вел войска. Я знавал мирный труд и счастье познания. Я хотел бы владеть всем миром… Или уже ни к чему это. Я не знаю. За сим я прощаюсь. Остаюсь вечно твой бесполезный ученик, Аннатар, известный себе самому, как тот, кого предали.» 6. Мелькор Мелькор, услышав эти слова из уст самого умирающего – новый трюк Саурона – не мог понять, то ли бывший слуга так издевается над ним, то ли и в самом деле считает большой заслугой, что покорил сердце и волю короля людей, того самого Ар-Фаразона, который глупо бился в экстазе во время их первой встречи, когда Саурон позвал его. Разбудил его от тяжелого сна для яви, еще более тяжкой. Он хвалится, что обманул человека – говорит это мне, обманувшему суд валар. Что ж, не будем об этом. Но отчего ж не ответить тому, кто ищет совета? «О, Хитрый! Мог ли ты быть обманут? Должно быть, твой эльф был умен и красноречив. Или, может быть, в дело вмешалась женщина, укравшая его у тебя? Эльфийским женщинам сам Эру дает иногда особую власть, чтобы посмеяться над нами. А впрочем, ты помнишь еще Лютиень и ее возлюбленного – и я, и брат мой Манве пали жертвой ее чар, а она выбрала Берена Безрукого, прославленного лишь своей дружбой с птицами. Она спела в Круге Судьбы, и Эру вернул его ей – единственной из тысяч. Но не буду утомлять тебя историей, слишком памятной нам обоим. Что же касается плена – ты знаешь сам, как выгодно быть в плену у тех, кто считает, что видит тебя насквозь. Расскажи мне, о чем мечтают твои пленители? Ты говорил, они завидуют эльфам. А ты проклял род эльдар, смертоносных в своей сияющей правильности – и никчемных, ибо светятся они отраженным светом. Не мне, плененному, давать советы тому, кто благоразумно успел скрыться от валар, разрушивших Ангбанд – но когда наши враги не любят друг друга, не следует ли им помочь? Отец Лжи, Мелькор»