Юдоль Печалей

Ты опасно юн, ты пришел сам, зачарованный блеском звезд, отраженных намеренно в черной поверхности чаши. Ты замерзнешь со мною рядом, ты ослепнешь от горьких слез В зазеркальном плену у легенды бессмысленно страшной. (c)

— Меня это даже не удивляет, — устало пожимает плечами Пар-Салиан. Он все так же отстраненно смотрит в стену, перебирая пальцами складки широкого рукава светлой мантии. Словно и не слышал ничего, и говорить ему нечего. — Отпустите меня, — упрямо повторяет Даламар, глядя в лицо отвернувшемуся архимагу. — В конце концов, глава Ложи Черных Одежд не возражает, так почему вы против? — Она не знает, насколько может быть опасен Рейстлин, — тяжело, веско отзывается Пар-Салиан, и Даламар качает головой. — Вы знаете, я говорил вам, что не боюсь. — Ты юн, неопытен и слишком горяч еще, — касается ладонью лба Пар-Салиан, и голос его делается тише и горше. — Переоцениваешь свои силы. Недооцениваешь силы других. — Отпустите меня, — снова повторяет Даламар, так же, как и многие минуты назад, словно не устал стоять ровно и неподвижно перед стариком и твердить одно и тоже, не теряя едва ли не повелительных интонаций. — Все равно вам больше некого отправить к Маджере, согласитесь. — Соглашаюсь, Даламар, — глядит на свои покрытые старческими пятнами руки Пар-Салиан, — не могу не согласиться. Но примет ли тебя Рейстлин? — Если отпустите меня, узнаем, — резонно отзывается Даламар. И Пар-Салиан, глядя на его молодое, светлое лицо, думает о том, что прожитые годы, пережитые мучения все же отражаются на нем. В решительной складке, залегшей меж широких черных бровей, в тонких морщинах, едва обозначившихся, в опущенных уголках широких губ; в опасном и злом прищуре темных, внимательных глаз. — Ты всегда можешь вернуться, если передумаешь, — наконец ровно выговаривает Пар-Салиан, и Даламар вздрагивает, осознавая, что сейчас будет сказано. — Надеюсь, ты оправдаешь надежды Конклава. И без лишних обещаний, клятв или заверений Даламар просто мягко, легко и неглубоко кланяется и бесшумно выскальзывает из комнаты, оставляя главу Конклава Магов в тяжелых раздумьях. Занимающаяся заря застает его уже в дороге — даже при использовании всех доступных магических средств до Палантаса предстоит неблизкий путь; а чтобы раньше прийти, нужно раньше выйти. И мешается чувство триумфа, и горячее пряное предвкушение со смутным пока, еще не до конца осознанным страхом. Даламар пишет письмо, просительное, исполненное уважения и благоговения, и не врет ни единым словом, ни единой буквой в нем. Запечатанный конверт Рейстлин получит уже к вечеру; а вот о том, каков будет ответ, Даламару предстоит узнать лишь в самом Палантасе. Не питая иллюзий относительно своей одаренности или обаяния, Даламар все же не испытывает особых сомнений в том, что Маджере возьмет его в ученики. Он не может объяснить, почему ощущает так, и потому, как и обо всем, чего понять не может, старается об этом не думать. Рейстлин долго вглядывается в округлые, похожие на пузатые цветочные семена, буквы, россыпью покрывающие пергамент доставленного письма. Написанное и льстит ему, и настораживает. Призраки замирают у стола, наблюдая, как хозяин медленно трет пальцами бескровные, потрескавшиеся губы. — У нас будет гость через пару дней, — после нескольких минут раздумий, сам себе кивает Рейстлин и смотрит на горящие темным огнем глаза внимающих ему духов, — эльф, его имя Даламар, если верить письму. Предупредите меня, если он попытается войти в Рощу. Пусть пройдет ее. С покорным согласием духи исчезают, отправляясь следить за границами проклятой Рощи, пока Рейстлин неподвижно глядит в широкий язык пламени горящей на столе свечи. — Даламар, — говорит он, и от его дыхания пламя дрожит и выпускает тонкие, шероховатые лепестки. — Посмотрим, кого Пар-Салиан подобрал мне в соглядатаи. Усталого Даламара Палантас мало впечатляет. Ему вовсе кажется, что впечатлить его после долгого изнурительного пути могут только чан горячей воды, кусок мыла и теплая, мягкая постель. Найти Башню не составляет труда. Из любой точки города, от ворот или с дальних окраин, с каждой улицы она просматривается темным шпилем, подпершим небеса. Даламару кажется, что не она выросла в городе, а белый город построили вокруг единственно для того, чтобы оттенять и подчеркивать столб черного, мрачного света, тянущийся к небесам в его середине. Наслышанный о Шойкановой Роще, Даламар замирает у самых деревьев, прислушиваясь к себе. Страха нет, хотя уже должны были начать неметь ноги и туманиться разум. Деревья гулко трещат голыми ветвями, переплетая их, словно живые. В повисшем над черной влажной землей тумане проглядывают всполохи, словно бы там прятались дикие животные, сверкающие во тьме глазами. Чувствуя, как начинает дрожать — не от страха, а от жадного предвкушения — Даламар делает первый шаг, отодвигая пальцами ветви и вступая под сень мертвых, жутких деревьев. Страха все еще нет, только смутное беспокойство, нараставшее все дни пути, отмечается отчетливее, наслаиваясь на все растущее возбуждение. Даламар думает о том, что если Роща покорно впускает его — его ждет хозяин Рощи. Рейстлин наблюдает за тем, как осторожно, не допуская лишних движений, мягко и скоро его гость пересекает Рощу. Призраки, подрагивая прозрачной дымкой, вьются над плечами, и Рейстлин манит их пальцами, указывая на последние ряды деревьев перед воротами. Слуги понимают его без слов. Замершего, едва заслышав шорох Даламара за щиколотки перехватывают костлявые острые пальцы, шевелится мягкий ковер валежника, погружая его ноги глубже. И снова скупой расчет; он не дает страху хоть на сколько-нибудь отвлечь себя. Сбивается дыхание, но в ту же секунду сорвавшиеся из ладоней мягкие, голубоватые и потрескивающие заряды дробят старые хрупкие кости, и Даламар прибавляет шагу. В его ладонях матово поблескивает дымка удерживаемого заклинания. Сконцентрировался моментально, быстро прочел заклинание, ни в слоге ни ошибся; Рейстлин хмыкает, проходясь пальцами по шершавому камню подоконника. Через несколько мгновений, когда в двери башни ровно, твердо стучат, Рейстлин уже усаживается в кресло в лаборатории. Десятки ступеней ведут сюда, и Рейстлин надеется, что у Даламара еще остались силы быстро их преодолеть. Хочется уже вблизи посмотреть на ставленника Пар-Салиана, на того, кому оказали такое доверие и такую медвежью услугу. Призраки заводят его в комнату, и Даламар со сдержанным любопытством рассматривает их, едва не тающие в воздухе клоки тумана с горящими темным огнем глазами; останавливается на ковре, утопая ногами в его высоком, густом ворсе. Кожа его осунувшегося лица белоснежна настолько, что цвет ее кажется едва ли не болезненным, и темные глаза очерчиваются неправдоподобно крупными, сияя внимательно и заинтересованно. Он молод, скорее даже юн — течение времени не касается его, и Рейстлин смотрит, ощущая смутное удовольствие. Сложная, не всякому понятная красота этого создания дает увидеть себя его изуродованным, раненым ненужным даром глазам, и это приятно и сладко для того, кто истосковался по любой красоте. Высокие скулы очерчены остро, на щеках залегли неглубокие тени. Уголки широких губ опущены, и кажется, что поднять их вряд ли по силам хоть какой-то улыбке. Рейстлин рассматривает его придирчиво, словно новую вещь, отмечая каждую морщинку и каждый шрам. Длинные темные одежды Даламара покрыты слоем пыли, подолы тверды от ссохшейся грязи. И во всем его облике должна сквозить усталость, но вместо нее Рейстлин видит только уверенность и заинтересованность. Даламар смотрит в ответ, опустив руки. Его дорожные сумы призраки сложили у дверей, и теперь он выпрямился, едва заметно пошевелив затекшими плечами. — Мой господин Рейстлин, — первым прерывает тишину Даламар, кланяясь снова, и его темные волосы, выбившиеся из низкой косы, падают на лицо. — Вы получили мое письмо? — Да, Даламар, — кивает Рейстлин и скупым жестом указывает на кресло напротив своего стола. — Ты устал с дороги, присядь. Даламар занимает предложенное кресло. Он сидит, держа ровно спину, и расслабленности в его позе нет. Напряженная сосредоточенность, серьезное выражение лица, то, как осторожно он положил грязные после долгой дороги руки на блестящие подлокотники – Рейстлин удовлетворенно кивает легко сам себе и начинает разговор, тщательно, медленно подбирая слова, и Даламар отвечает так же, обстоятельно, обдуманно. Времени у них достаточно, и слова можно выбирать так долго, как возможно, чтобы не прервать насовсем беседы и не протыкать ее чересчур длинными паузами. Ночь наступает неспешно, за окнами Башни, в которой всегда царит полумрак, ее приход почти не чувствуется. Даламар держится все еще прямо, а Рейстлин слушает его, скупо рассказывающего о прошлом и целях, сложив руки на столе перед собой и ожидая, когда же эльф сдастся. Сил у него вряд ли осталось много: уже начали дергаться пальцы, и плечами Даламар поводит не в пример чаще, чем в начале разговора. Все норовит отвести взгляд и, моргая, чуть дольше держит глаза закрытыми, а веки поднимает медленно, нехотя. Комната для него готова — одна из самых теплых и самых просторных в Башне, через стену от спальни самого Рейстлина. Застелены чистые простыни, взбиты широкие матрасы и пышные подушки. Измотанный Даламар ждет окончания беседы, собрав все свои силы, всю волю и все немалое честолюбие — слишком важно показать себя в лучшем свете, хоть и закрываются глаза. Страха все еще нет, но и мыслей становится все меньше. Отвечать все сложнее. И Рейстлин, видя, что кандидат в ученики дошел до предела, когда Даламар все же тяжело касается рукой век, словно снимая сонливость, снова кивает сам себе. — Тебя проводят в комнату, Даламар. — Говорит он, поднимаясь и проходясь пальцами по гладкому дереву прислоненного к спинке кресла посоха. — Вечером же я буду ждать тебя здесь, в библиотеке. Он хмыкает довольно, когда Даламар резко поднимается на ноги следом и моргает глазами пару мгновений, хмурится слабо, с трудом понимая истинный смысл сказанного. — Ясной ночи, — Рейстлин отворачивается, крепче перехватывает посох, — ученик. В уже опустевшей комнате, оглядываясь на замершего, ожидающего призрака, Даламар смаргивает и снова тяжело опускается в кресло. Осознание того, что он принят, что все удалось, наваливается на него сильнее усталости и вовсе лишает сознания. Призрак так и зависает над ним, а потом оседает прозрачным клоком тумана у кресла, едва не касаясь обессиленно упавшей с подлокотника руки. Даламар спит, не просыпаясь ни когда ночью начинается ливень, бьющий в окна часто и громко, ни когда после рассвета Рейстлин появляется в лаборатории. Просыпается он после полудня, лежа поверх пышных расшитых одеял в темной, пропахшей травяной горечью комнате, разбуженный шелестом воздуха у самого уха. Призрак терпеливо ожидает, пока Даламар одевается, а двое других вьются у дверей, чтобы проводить его к бадье с горячей водой, в комнату на десяток ступеней вниз. — Как ваши имена? — Спрашивает Даламар, опираясь ладонями на край высокой бадьи и забираясь внутрь. Призраки, кажется, переглядываются, замерев дружной кучей. — Горза, господин. — Урза, господин. — Борза, господин. Даламар, не ожидавший ответа, благодарно кивает. — Когда мастер Рейстлин меня ждет? — После захода солнца, господин, — шелестит шепот, и Даламар опускается с головой в горячую воду, поднимается обратно, опираясь спиной о нагретый деревянный бок бадьи. — Мы отведем вас. Между купанием, разбором нехитрого скарба, привезенного из Вайретской Башни, долгим завтраком и вечерним визитом в лабораторию находится свободный час. И Даламар садится на широкую кровать в своей новой комнате, разглядывая пустые, темные стены и высокий потолок. В его голове все еще поразительно пусто, и даже особой радости от того, что теперь он ученик Рейстлина Маджере, не ощущается. Даламар думает, что, возможно, пока все делал правильно, и надо бы не сдавать позиций. Что Рейстлин не так страшен и куда больше похож на человека, чем Даламар ожидал; и почти точно, что Рейстлин просто хочет таким казаться, потому производит такое странное, смешанное впечатление, но совсем не вызывает опасений, страха или отвращения. Есть еще короткая мысль о том, что это все похоже на начинающуюся игру, в которой Рейстлин — заскучавший недобог, а он, Даламар — новая занимательная вещица, с которой и будут играть. И эта мысль кажется Даламару смешной, но отнюдь не страшной и не невозможной. Вечер близится стремительно, и что будет — то будет. Нужно держать планку и утвердиться в этой новой для них обоих роли — роли ученика Рейстлина Маджере. Даламар надевает чистую мантию, привезенную из Вайрета, затягивает на поясе широкий кушак с карманами. Рейстлин отодвигает книгу, через очищенное заклинание окно глядя, как медленно светлое небо над Палантасом завоевывает ночная тьма. Даламар приходит сразу после заката, и призраки открывают перед ним дверь, бесшумно и расторопно впуская внутрь. Остро в Рейстлине чувствуется странная, даже нескрываемая тоска по человеческой речи, по, как бы назвал это Даламар — привычкам живых. Он следит за каждым движением Даламара внимательно и с неиссякающим интересом слушает его, глядя в лицо; поэтому скоро Даламар начинает говорить не в пример меньше и старается сидеть при их беседах неподвижно. Странное ощущение, какое он испытывает, ощущая взгляд Рейстлина, заставляет его цепенеть. И скоро приходит страх, который должен был быть в самом начале и уже выветриться. Рейстлин дает ему троих призраков, раскрывших имена, в слуги, и открывает всю Башню, не запрещая ничего. Только покоев самого Рейстлина Даламар никак не находит, равно как его смущает вросшая прямо в глухой потолок лестница почти у самой вершины Башни. И он чувствует скорее интуитивно, чем ощущает магические движения, что часть дверей и часть помещений скрыты волшебством. И то, что Рейстлину легче спрятать от него едва ли не половину Башни, чем просто отвести часть свободных для посещений помещений и часть закрытых, не вызывает никаких противоречивых чувств. Более того, Даламар прекрасно это понимает и впервые задумывается о том, знает ли Рейстлин об этих догадках. И тем не менее, лаборатория для него открыта. Открыты нижние библиотеки, и первые месяцы только и полнятся, что сменяющимися друг за другом книгами и долгими часами в лаборатории за попытками применить новое заклинание. Рейстлин пропадает на дни и недели, словно удовлетворившись несколькими их долгими полуночными разговорами и предоставив Даламара самому себе. Но книги занимают Даламара достаточно, чтобы отсутствие учителя почти не ощущалось. Первое письмо Пар-Салиану, которым Даламар заменяет личный визит, коротко и вряд ли похоже на донесение. Он пишет о том, что принят в обучение. И желает доброго здравия Главе Конклава. Едва не добавляя, что сделает все, что угодно, лишь бы не возвращаться обратно в Вайрет. Первые месяцы так и прошли: зачарованный обилием ранее невиданных им книг, полных куда более глубокого знания, и куда более темного, чем он видел раньше, Даламар едва не забывал о том, что за стенами Башни мир продолжается; Рейстлин же наблюдал, как его новый питомец путает день с ночью в слепом сумраке Башни, как сутками напролет просиживает за книгами, забывая есть и спать, и чувствовал, что все чаще улыбается, глядя на Даламара. В нем была жажда, жажда власти, знаний, магии, и была осознанность. Он пришел учиться и прекрасно знал, что за это учение платой может быть и здоровье, и даже жизнь. Весна пришла в Палантас совершенно неожиданно; ажурное, вышитое холодными, тонкими облаками небо сдернули, и вместо него тут же расцвела высокая, почти прозрачная гладь. И воздух за стенами Башни делался теплее, в городских садах бурыми и желтыми становились наливающиеся соками почки и побеги. Запах влажной земли, свежей зелени и молодой жизни пробрался в услужливо приоткрытое кем-то из призраков окно в комнате Даламара — единственной комнате, где можно было открывать окна. И Даламар, заснувший под утро, просыпается, когда уже высоко стоит солнце, и поднимавшиеся от земли запахи становятся ярче и тяжелее. Весна даже в городе людей не теряет своего окрашенного зеленым, почти осязаемого запаха. Замерший у подоконника в ночной одежде Даламар закрывает глаза, вдыхая полной грудью и чувствуя, как подрагивают кончики пальцев. И читать в наглухо закрытой библиотеке становится невыносимо. Книги не стали хуже, жажды не стало меньше, но от воспоминаний о том, что снаружи весна, ведет, и руки дрожат, и разум отказывается понимать и принимать что-то кроме. Даламар жадно вдыхает, облизывает губы. Рейстлина в Башне нет, и нет уже не первый день. До вечера Даламар ожидает его, сидя в библиотеке, после наступления темноты перебирается в лабораторию, и только опалив в несчетный раз ладони и подпалив волосы вновь сорвавшимся заклинанием, оседает на пол, предоставляя призракам протереть поврежденную кожу. Он не сосредоточен, и знает, насколько опасно делать то, что он делает. Сосредоточение, погруженность необходимы, иначе заклинание обернется против заклинания. Но Даламар, кажется, ощущает, как свежо и сладко пахнет наступившая в мире за Башней ночь, и сдается. Суть живого существа не то, что можно переломить за время одной жизни; и суть даже темного эльфа в принадлежности природе, в слепом влечении к земле и солнцу. У ворот Башни, когда из окон высокой лаборатории смутно видно, как светлеет небо на рассвете, стоит полумрак. Шойканова Роща замирает в слепом, привычном своем ожидании, и в воздухе витает только запах тлеющего валежника и тяжелый дух влажной, больной древесины. Уже однажды пройденная им, в этот раз Роща вызывает в Даламаре не трепет, и даже не просто страх. Она ужасна и жутка настолько, что подкашиваются колени, а тело наливается тяжелым ознобом. Онемение распространяется холодной волной под кожей, и Даламар замирает, ощущая, как позади него замерли и призраки, вылетевшие вслед за господином. Время сворачивается, и теряется его счет. Темные ветви переплетаются, и скоро Даламар сам не понимает, как они оказываются у него над головой. Не обернуться, не остановиться, хотя движения он не осознает вовсе. И Роща смыкается за спиной, едва прочитанное заклинание срывается на полуслове, и, когда страх затапливает остатки разума, наступает тьма. Рейстлин останавливается уже за воротами, и позволяет призракам опустить Даламара на холодный, потрескавшийся камень мощеной дорожки у Башни. Дыхание настолько слабо, что Рейстлину приходится распахнуть застегнутый наглухо ворот мантии и долго держать чуткие пальцы на шее Даламара, пока, наконец, не ощущается едва заметное биение жизни. Роща отдала его так же легко, как приняла, и Рейстлин испытывает странное облегчение от того, что ученик его жив. Поднимаясь на ноги и следя, как призраки поднимают Даламара, он понимает, насколько осунулся эльф с тех пор, как добровольно принял заточение в Башне. И без того белая кожа сделалась едва ли не прозрачной, щеки впали, острые скулы и надбровные дуги очертились в разы ярче. И Рейстлин стоит, опершись на посох, долго рассматривая все еще непривычное, и все еще завораживающее его лицо, неподвижное и неизменное в водовороте реки времени, проносящейся перед глазами Рейстлина. Знакомый, теплый запах травяной горечи, шорох тканей подушек и одеял, шелест воздуха где-то справа; Даламар открывает глаза, чувствуя, что сердце бьется словно нехотя, а двигаться сил нет и вовсе, словно под кожу залили свинец, и тело неподвижно, болезненно отяжелевшее. Он и видит-то только темноту поначалу, потом она растекается светлыми пятнами, и наконец очерчивается каменный потолок, темный и высокий. Сковавший страх до конца не ушел и, как только возвращается зрение, он ударяет с новой силой, и Даламар вздрагивает, на миг снова почувствовав над собой переплетенные ветви Рощи, и больной, жуткий шепот ветра, и скрип проваливающегося настила под ногами. Лба его касаются сухие, болезненно горячие пальцы, и прикосновение их Даламар принимает сначала за прикосновение нагретой ткани. Рейстлин стоит над постелью, одной рукой держась за резную спинку, и его шепот скоро наполняет все: и воздух, и сознание Даламара. Слаще любой песни, завораживающий и едва слышимый, текущий, он смывает и усталость, и страх, остается в теле только странная, легкая нега, а тепло касающейся руки прогоняет свинцовый холод, пролегший под кожей. — Мастер Рейстлин, — облизав сухим языком сухие же губы, еле находит в себе силы позвать Даламар, когда шепот стихает. — Опрометчиво, — отзывается из темноты тихий, ровный голос. — Слишком смело или слишком глупо. Зачем ты пошел в Рощу? И Даламар закрывает, зажмуривает глаза, вдыхает ртом; ему стыдно за самого себя, но и объяснить толком он не может, почему и зачем, что так тянуло его наружу, к весне, солнцу и жизни. И от навалившейся сумятицы скудных сил становится и того меньше, и открыть глаза снова получается с огромным трудом. А Рейстлин слабо улыбается, наблюдая за душевным смятением лежащего перед ним Даламара. — Меня тянуло наружу, — наконец вздыхает Даламар и думает о том, как глупо выглядит. — Ты прав, глупо, — подтверждает его мысли Рейстлин, и Даламар вздрагивает. — Одно дело пройти через Рощу гостю, которого я жду, и который нужен мне невредимым. И другое — войти в нее самому, не имея ни защиты, ни достаточно воли, чтобы ее пересечь. И, хотя духи рассказали ему, что Даламар замер у ворот и вошел в Рощу не сам, а, обессиленный и обескровленный поддался тяжелым и сильным чарам, Рейстлину интересно увидеть, как изменится после его слов все еще красивое лицо, и как усилится душевная смута. Но Даламар горько вздыхает и кивает слабо в ответ, а Рейстлин с удивлением и сладостным восторгом понимает, что он принял поражение. Поборов гордость, согласился со своей слабостью и дал это понять учителю. Он действительно слаб еще, но воля в нем есть, и к силе он придет через боль и чужие смерти. Нескоро, думает Рейстлин, но придет обязательно. И в этом ему видится сходство между ними, и он уже теплее смотрит на Даламара. Призраки вьются над кроватью в комнате, убаюкивая монотонным шипением воздуха едва живого Даламара, пока Рейстлин влет перекатывает на языке слова заклинания перемещения. В собственной спальне через стену от спальни Даламара через несколько часов он слушает, отложив на колени книгу, как раз за разом пытается подняться с кровати Даламар, и как не слушаются его ватные еще, слабые ноги. И он бьется острыми локтями об пол, но раз за разом поднимается снова, чтобы снова упасть, хотя разумнее было бы пропустить этот день, чтобы привести разум и тело в порядок после пережитого. В библиотеку Рейстлин выходит только для того, чтобы увидеть, как Даламар с едва ли не чернильными кругами под блестящими глазами насилу читает очередной фолиант, медленно, но верно, скользя пальцами под строками. Пытаясь сгладить мнимую вину и заглушить собственный стыд, через силу запихивая в себя знания, он сидит так до самой ночи, пока не начинает тереть нестерпимо щиплющие покрасневшие глаза. — Господин, — подает в тишине пустой залы голос призрак, и Даламар вскидывается от пожелтевших страниц, медленно поворачивает тяжелую голову. — Хозяин просит передать вам его повеление идти спать. И, когда Даламар хмурится, призрак, взвившись над столом, добавляет куда как жестче. — Немедленно, господин. Немедленно. Каждое решение, принятое без согласия Рейстлина кажется теперь Даламару чем-то неправильным и невозможным. Весна терзает на порядок меньше, и мир окончательно сужается до книг и магических опытов. Меняется только то, что теперь Рейстлин присутствует в лаборатории все больше. Вслед книгам с выцветшими светлыми переплетами идут куда более тяжелые, забитые пылью и отчасти написанные странным бурым составом фолианты, которые читаются медленно и мучительно, будто за каждое вытянутое оттуда слово приходится платить минутами жизни и силами тела. В них другие заклинания, емкие, сильные, сложные. Рейстлин следит за тем, как при нем Даламар скороговоркой твердит раз за разом каждое из них, так разбитое в нужных местах, чтобы ошибка не стоила ни жизни, ни крови. И дни делаются однообразны. В Башне не меняется ничего, ничего не исчезает и не прибавляется. Даже время здесь, кажется, не течет — за темной дымкой, закрывшей окна, не видно, как сменяются день и ночь. Наступившее лето Даламар ощущает, когда Рейстлин, удививший его визитом, выводит ученика за собой во двор Башни. Пока они идут, сопровождаемые шелестящими позади тремя слугами Даламара, Рейстлин сухо перечисляет все то, что за столь короткий срок успел почерпнуть здесь, в Башне, Даламар. Называет заклинания, напоминает про опыт (на теле Даламара появилось немало новых шрамов, многие из которых еще не зарубцевались даже толком), и Даламару кажется, что сейчас со всем этим полученным ментальным багажом его и выпнут наружу, в так желанный цветущий мир, и путь назад будет ему заказан. Представляется злая улыбка Рейстлина, смеющегося над невесть как узнанной затеей Конклава подослать к нему шпиона; и в этот момент Даламар, едва не переступивший сразу через две ступени лестницы, ощущает, как остро он ненавидит весь Конклав, и Пар-Салиана, и все три Ложи. А на улице, где царит даже в летний полдень неизменный прозрачный сумрак, он оборачивается на Башню. И Башня кажется ему едва ли не самым желанным местом на всем Кринне, а шелест тяжелых одежд Рейстлина, его ломкий болезненный голос — самыми желанными звуками. То, что он имеет здесь, что ему отдают так щедро, он, кажется, не обретет нигде больше. Возможно ли променять это, и, если возможно — то на что? Даламар не знает ничего, что может быть ценнее. Он останавливается позади Рейстлина, смотрящего за ворота на притихшую, словно обычный лес, Рощу, и медленно подходит, чтобы поравняться и стать едва ли не плечом к плечу. Рейстлин поворачивает голову, снизу вверх смотрит, прищурив золотые глаза, а Даламар не решается посмотреть на него открыто. Спустя столько времени, он все еще не знает, правда ли его глаза таковы, как говорил Пар-Салиан. — Я вижу тлен, смерть и бесконечное старение, — отвечает на его мысли Рейстлин, и Даламар закрывает крепко глаза, ощущая, как обжигает стыд от того, что твои внутреннее переживания и движения душевные кто-то смог прочесть; Рейстлин слабо улыбается на это его движение. — Смотри, — в тихом голосе скользят повелительные ноты, и взгляд золотых глаз впивается в послушно поднятые темные глаза Даламара. Песочные часы поворачиваются неспешно, очерченные словно тончайше кистью, и кажется невозможным, что этими золотыми, сверкающими глазами вообще можно видеть. Даламар смотрит, завороженный, и отвлекается только когда глаза Рейстлина сощуриваются, отражая растянувшую сухие губы улыбку. В нем нет ничего устрашающего, ни отливающая металлическим золотым блеском кожа, ни эти удивительные глаза не пугают и не отталкивают Даламара. Ломкая болезненная худоба скрытого складками мантий тела очевидна при одном только взгляде на руки с обтянутыми кожей, выпирающими суставами и костями, но и в это нет ничего ужасного. Рейстлин внимает этим, пронесшимся в голове Даламара мыслям, и улыбка не покидает его лицо. — Я принимаю тебя в ученики, с этого дня и до того момента, пока не сочту твое обучение завершенным, — хрипло говорит Рейстлин, крепче перехватывая цепкими пальцами посох. — Я требую полного твоего послушания и подчинения. И понимания, что здесь твоя жизнь в опасности, и опасность эта исходит из той стези и того пути, что ты сам выбрал. И Даламар задыхается. Хотя, казалось бы, он согласился на эту роль, едва только пришел. Сверкающие глаза не отпускают его взгляда, улыбка на губах Рейстлина кажется острой, а сил дать ответ будто бы и нет вовсе. — Если ты согласен, — видя его смятение, манит пальцами свободной руки Рейстлин, отпуская посох услужливо ожидавшему призраку, — наклонись ко мне, Даламар. И сглатывая так, что дерет пересохшее горло, Даламар подается вперед, пригибая колени. И чувствует, как горячие, твердые ладони Рейстлина ложатся на его лицо, касаются подбородка, скул, мочек ушей и губ тонкие пальцы. И прикосновение выбивает из него последнее дыхание. Рейстлин тянет его вниз ровно настолько, чтобы быть лицом к лицу, и еще чуть ниже. Его горячее горькое дыхание касается переносицы, и в следущий момент Даламар закрывает глаза, чувствуя, как запечатлевают сухие губы долгий, ясно и горячо ощутимый поцелуй на его лбу. Рейстлин отпускает его, проходясь пальцами по прохладной коже и наблюдает, как Даламар смаргивает пелену с потемневших глаз. — Я жду от тебя преданности, ученик, — снова слабо улыбается Рейстлин, принимая обратно свой посох. — Я весь ваш, — хрипит в ответ, едва беря себя в руки, тяжело вдыхающий воздух Даламар, — в вашей власти, шалафи. И Рейстлин кивает ему с мягкой, лукавой усмешкой. А Роща навсегда остается слепой и глухой к его шагам, так что теперь цветущий летний мир открыт перед Даламаром. Только сумрак пыльных коридоров Башни влечет куда больше теперь, и дыхание живого мира Даламару хватает ощущать, иногда открывая окно в своей комнате.

Еще шаг — и не будет пути назад, шорох слов зачарует, как быстрый родник. Руки проклятой чашей, невидящий взгляд: «Мир мой — в ладонях твоих, ученик». (c)