Юдоль Печалей

Опусти руки, отведи взгляд, не проси меня ни о чем. Я попутчик плохой, словно ветер на зимней дороге Дар тревожить душу словами стал в ладонях моих мечом На развалинах замка служения темному богу. Берегись: слова - это медленный яд, Я боюсь сорваться из шепота в крик. Побелевшие губы послушно твердят: Мир мой в ладонях твоих, ученик. (с)

Живцы переворачиваются, лениво и нехотя освобождая Даламару путь по загаженным плитам пола, шипя, кряхтя надсадно и из открытых толстых ртов льется тягучая, густая слюна. Превозмогая постоянно находящее на него здесь, в Келье, отвращение, Даламар перешагивает через извивающиеся, покрытые язвами, скользкие тела и скорее проходит к Бассейну, стараясь быстрее выполнить поручение. Тяжелый, густой, наполненный омерзительными жирными запахами воздух душит и Даламар, пользуясь тем, что учителя радом нет и слабости его никто не увидит, прикрывает рот и нос рукавом, свешиваясь над зачарованной гладью и вглядываясь в нее. Призрак замирает рядом, подрагивая прозрачной дымкой, словно тоже содрогаясь от отвращения. Гладь расходится рябью, дает увидеть какие-то смазанные, темные силуэты, движение, скольжение, пока не проясняется полностью. И снова это лишь белые стены обители, где обретаются слуги Паладайна, и Даламар морщит нос, разглядывая уже десятки раз виденные им коридоры. Бассейн показывает ему Элистана и даже сквозь рябь, мешающую смотреть, видно, как стремительно угасает этот человек. Словно свеча, которую забыли задуть с наступлением рассвета. Верховному жрецу осталось недолго, и Даламару думается, что если учитель не отменит свой наказ следить за Кельей и Бассейном, то Даламар и смерть Элистана увидит. И, несмотря на то, что это вряд ли станет самым жутким, что ему пришлось повидать на своем веку, особенно после поступления в ученичество к Рейстлину, Даламар не хочет этого; Элистан сильный человек, и сила эта внушительна даже для того, кто знает его лишь по кратким наблюдениям через зачарованный Бассейн, и оттого его скорая смерть еще больше огорчает Даламара. Судя по тому, как дрогнули уголки сухих тонких губ и Рейстлин сложил руки поверх открытой книги – огорчает она и его. Даламар стоит перед ним, как гонец, принесший плохую весть, отягощенный виной и непониманием всего происходящего. Рейстлина не пугают смерти и страдания, и нет в нем привязанности к Элистану настолько сильной, чтобы вот так просто известие о быстром его угасании заставило бы Рейстлина прерваться и погрузиться в раздумья. Даламар смотрит в лицо учителя, на светлые ресницы, полуприкрытые в задумчивости глаза, и сцепляет пальцы, пряча руки в рукава и готовясь ждать, покуда задумчивость эта не пройдет, но Рейстлин поводит ладонью, словно отгоняя от себя накрывшие его мысли. – Совсем плох, говоришь? – спрашивает он, касаясь острого подбородка. – Одно дело то, как я вижу его угасание. Но слышать это от тебя еще менее утешительно. – Ему осталось совсем немного, – тихо говорит Даламар и задумывается, стоит ли добавить о сожалениях, таких неуместных, когда речь ведут два черных мага о жреце Паладайна. Рейстлин качает головой. – Не стоит, здесь неуместны сожаления, – хмыкает он, медленно оглядывая Даламара, с открытой в не зашнурованном вороте мантии шеи, медленно, вверх, пристально и привычно, и взгляд этот кажется Даламару ощутимым. Он расслабленно прикрывает глаза, поводит плечами и замирает, позволяя учителю думать. Не мешая ему лишним мельтешением, уже успев свыкнуться с этой его привычкой. Порой Рейстлин просит его подойти ближе, и тогда взгляд его действительно осязаем кожей, едва не вызывая дрожь и не перебивая дыхание. Внимательный, мягкий, как если бы Рейстлин раз за разом оглядывал нечто, ему принадлежащее; вещь или лошадь, клинок или посох. Даламар с трудом может себе объяснить такие моменты, признавая только то, что это смущает его, но отнюдь не доставляет неудовольствия. Он может смотреть на учителя в ответ, не в лицо, конечно – от прямого взгляда глаза в глаза Рейстлин отвлекается, словно встревоженная лучами рассветного солнца ночная птица, и промаргивается, жестом отпуская Даламара и глядя ему вслед. Даламар смотрит на руки учителя, сложенные поверх книги, на складки мантии, спадающие по плечам. И, пока Рейстлин думает, теплым и мягким взглядом оглядывая его скулы, губы, глаза, Даламар забывается, сосредотачиваясь на щекочущем горячем ощущении в груди, все стекающим к животу. Стелющиеся у ног призраки не двигаются с места, словно, как и Даламар, боятся спугнуть эти редкие моменты, когда все внимание учителя принадлежит Даламару; словно, как и Даламар, млеют и с трудом заставляют себя дышать. – У него есть преемники, – тихим, словно со сна слабым голосом наконец говорит Рейстлин, и его взгляд соскальзывает с лица Даламара, возвращается обратно к книге. – Двое или трое. Сбросивший оцепенение Даламар кивает, собирая пальцами в складки широкие рукава и с сожалением смотрит в сторону. – Я сообщу вам все. – Не сомневаюсь, – слабо усмехается Рейстлин и снова поднимает золотой, тяжелый взгляд, провожая медленно, словно нехотя покидающего лабораторию Даламара. Нет ничего сложного в том, чтобы посещать по несколько раз в день Келью Всевидения. Даже и учитывая, что это одно из самых мерзких мест мира в целом, Даламар, которого обычно подобное не отпугивает, с каждым днем замечает, что приходить ему становится все труднее. Словно бы над ним, в нем, крепнет странное предчувствие неизбежного. Тем сильнее оно становится, чем дольше он через взъерошенную рябь Бассейна наблюдает за людьми, приближенными к Элистану, пытаясь употребить весь свой ум и все способности к логическим измышлениям, дабы узнать, кто из них займет его, Элистана, место. Не кривя душой, все трое претендентов ему не нравятся; с Элистаном никому из них не сравниться, с его силой в этих детях может соперничать разве что тщеславие и неразумность. Учитель выслушивает его, и пока его ничего особо не тревожит достаточно, чтобы самому проверить слова Даламара визитом в Келью. Даламар думает, отчего так занимает это учителя, обычно не сильно интересующегося происходящим за стенами, не обращающего особого внимание на кипение внешнего мира. Здесь, в Башне, среди карт и книг витает в самом воздухе иллюзорная уверенность, что мира за стенами нет. Есть только эти комнаты, переходы и лестницы, ткущиеся из тьмы прямо под ногами. И этот крохотный мир, уже привычный, каждый визит в Келью разбивает для Даламара, заставляя вспоминать, что есть вокруг столько всего враждебного, чужого. Столько вещей, способных еще незримо, но уже так остро тревожить его, не давая осознать и понять причины. Предчувствия крепнут день ото дня, и Даламар знает, что скоро придет время рассказать о них учителю, просто оттого, что иглы этих предчувствий вынуть из его сердца сможет только он. В кабинете у их спален, где Рейстлин имеет обыкновение проводить ночи в тишине и темноте и куда теперь, после стольких месяцев, Даламару можно входить даже без стука, учителя почти всегда он застает смотрящим в темную, непрозрачную бойницу окна. И создается ощущение, что так он и проводит все то время, когда замыкает за собой тяжелые двери кабинета. Рейстлин поворачивается, касаясь пальцами виска и морщась; в Палантасе дождь, серо, пасмурно и очень холодно, в такую погоду у учителя часто болит голова и, судя по тому, как дрожащими руками он зябко и непривычно неловко кутается в свои одежды, болят кости, словно у старика. – Шалафи, в большой зале горит камин, – Даламар указывает на дверь за своей спиной, решая пока не начинать о том, ради чего пришел, и ежась от тянущегося по полу в этой комнате сквозняка, – может, вы согласитесь провести вечер там. Там не холодно. Рейстлин кивает ему и медленно, с трудом поднимается, опираясь ладонями о ручки кресла. Разница между тем, что Даламар видит в нем и тем, что он знает об учителе, в такие моменты кажется ему настолько огромной, что легче назвать ее выдуманной. По меркам людей он молод, а глаза Даламара и все его чувства твердят, что Рейстлин куда старше его самого и по годам, и по мудрости. И все знания, вся сила, кажутся Даламару незначительными, странными, словно непрозрачная вуаль, которой закрывают опухшее от слез или болезни лицо. Когда вуаль поднята, как сейчас, у Рейстлина больше нет особой силы. Изможденный, слабый человек, он поднимается на ноги, тяжело переводя дыхание, и притягивает к себе посох, опираясь на него всем весом. И этот контраст слабости и силы, юности и старости соединенных так, что должны исключать друг друга, наверное, никогда не должен позволить Даламару понять учителя и принять его как нечто целостное. Однако эти мысли, первое время, когда Рейстлин подпустил его достаточно близко, чтобы за мощью так ясно видеть немощь, больше не посещают Даламара и в такие минуты. Если сумеешь принять полностью, не пытаясь осмыслить, как бывает на уровне скорее чувственном – понимать уже не обязательно, понимание позже придет само. Рейстлин кивает, хрипло, свистяще выдыхая, и раньше, чем Даламар пугается, что учителя одолеет приступ кашля, в комнате остается он один. Усилившийся дождь гремит над Палантасом и стекает по мутной глади оконных стекол. Рейстлин медленно сжимает и разжимает пальцы, придерживая стоящую на подлокотнике кресла кружку с отваром и смотрит в огонь. Ворот его мантии расстегнут, и видно острые ключицы, под которыми пролегли черные, словно углем нарисованные тени. Видя это, Даламар думает только, что правильно заставил призраков натопить сегодня жарче, чем обычно. – Что тебя так терзает, Даламар? – даже не оборачиваясь, манит его пальцами Рейстлин. – В который раз ты уже приходишь ко мне с этим, а рассказать так и не смог до сих пор. Теперь пора. Говори. И Даламар задумывается, что он может сказать. Предчувствия, так терзающие, еще не больше и не меньше чем болезненные иглы, впивающиеся в сердце, легкие и горло каждый раз, стоит ему оказаться в Келье. Словно там, именно там сокрыта опасность, которую стоит избегать любым способом. Но как об этом скажешь? Он опускается в кресло тяжело и медленно, пытаясь подобрать хоть сколько-нибудь верные слова, говорит об этих своих смутных страхах. А Рейстлин только чуть поворачивает к нему голову, все так же оглаживая выпуклые бока наполненной отваром кружки; янтарные отсветы пламени затекают на сгибы черного бархата его мантии, стекают по и без того драгоценной, гладкой коже лица. – Это пустое, – старается закончить совсем сбившийся, даже раскрасневшийся от бестолковости беседы и от стыда Даламар и закусывает губы. – Мне вас не стоило тревожить чем-то подобным. – Стоило, – шелестит едва слышно Рейстлин, и Даламар замолкает, глядя в глаза полностью обернувшегося к нему учителя, подавшегося вперед и смотрящего спокойно и пристально. Пару мгновений тонут в тишине, и даже говор огня, кажется, стал почти неслышим. – Это терзает тебя сильнее, чем могла бы терзать телесная боль, – задумчиво говорит Рейстлин, – и мешает тебе во всем. Ты сосредоточен на этом. – Мне страшно, шалафи, – закрывает глаза Даламар. Словно что-то действительно вот-вот случится; раскрутится лента будущего, как праздничная шутиха, брызжа огненными, жуткими искрами. Открывает глаза Даламар от прикосновения, и тут же жалеет, что не сообразил сидеть неподвижно. Наклонившийся вперед Рейстлин касается его руки, длинных судорожно сжатых пальцев, и от прикосновения прошивает остро ощутимой болью, как от судороги. – Закрой глаза, – велит Рейстлин, тихо, властно. И голос его меняется; в темноте сомкнутых век Даламар снова слышит тот мягкий, чарующий шепот, каким учитель отмаливал его в самом начале, едва живого после визита в Рощу. И как тогда отступила боль – теперь отступает страх. Нет больше тяжести мыслей и тяжести плоти. И Даламар засыпает, сжав в пальцах ладонь учителя, блаженно тепло и бездумно. Дождь заканчивается на рассвете, чуть позже гаснет камин, и Рейстлин просыпается, ощутив, как простреливает болью затекшие пальцы. Мягко вытаскивает руку из ладони Даламара и кутается в упавшее с коленей на пол одеяло, остывшее за ночь. В комнате холодно, призраки замерли, словно заснув, у ножек кресла Даламара, и Рейстлин, сглатывая сухим горлом, отпивает остывшего отвара из так и стоящей кружки. Тепло прикосновения усыпило его быстрее, чем Даламара полностью одолели сонные чары; Рейстлин разминает затекшие пальцы, глядя на ученика, уже чувствуя, как болит тело после ночи, проведенной в такой неудобной позе. Было неправильно тратить силы на подобное, хотя вряд ли с нарастающим страхом Даламар бы смог справиться один; с этим страхом даже сам Рейстлин справиться не в силах, но он хотя бы знает, откуда и почему он исходит. Ведь каждый шаг Даламара в Келье, каждый взгляд в Бассейн приближает единственную цель. Нужно отправить Даламара в постель и заняться Оком. Время идет, и работает оно пока отнюдь не на руку Рейстлину. Имя ее, преемницы Элистана, девушки, едва ли достаточно взрослой для того, чтобы что-то знать, в чем-то разбираться и в чем-то быть уверенной благодаря разуму, – Крисания. Даламар смотрит на нее и едва ли не кривит губы, смаргивает. Рядом с Элистаном, даже поседевшим и изможденным болезнью, она выглядит как цветок колокольчика супротив дуба. – Крисания, – тянет Рейстлин, перекатывая по столу слабыми после приступа кашля пальцами блестящий черный камень. Даламар кивает и отворачивается, хотя чувствует остро привычный задумчивый взгляд учителя, коснувшийся его лица. – Позвольте, я пойду, – говорит он, ощущая опустошающую, потрясающую внутреннюю злость. Такое чувствуют, отдавая что-то против собственной воли, не смея сопротивляться, не понимая, как можно сопротивляться. И этот выпад – первый. Рейстлин стряхивает удивление, слабо поведя головой; а Даламар уходит, не дожидаясь его разрешения, внутреннее сжимаясь от осознания того, что делает и не способный пересилить себя. Око под ладонями словно покрыто мелкими, острыми песчинками, и Рейстлин едва не отдергивает руки. Стискивает зубы, прижимая ладони плотнее, чувствуя, как огнем горит кожа. Любые шевеления страстей, чувств, любые движения душевные – слабость, и Око реагирует на них немедленно. Это именно те трещины в воле и силе, через которые Око способно пробиться, чтобы одержать верх на подчинившим его человеком. Рейстлин сосредотачивается, по одному перебирая тревожащие его вещи и заглушая чувства. Первое – это близкая смерть Элистана и его преемница, Крисания; все идет относительно гладко, но даже в продуманном плане остается немалое место для случайностей, и теперь они могут сыграть как угодно. Но здесь Рейстлин не сомневается, и смутные страхи исчезают так же быстро, как появились; их не должно было быть – Око разгорается ярче, острее впивается его гладкая поверхность десятками игл в ладони. Не в этом ведь дело. Второе, что нехотя поднимается в сознании и вспыхивает обжигающе – Даламар. Рейстлин едва не охает, ощущая, как остро и сильно горят ладони, как страшно давит сила Ока. Неужели так его ранит, так смущает его ум и душу все это? Едва подмяв эту огромную силу, Рейстлин сосредотачивается. Сейчас он справится и так, но нащупанную трещину надо залечить, срочно, немедленно, когда она способна так ослабить его. Даламар листает книгу, быстро пробегая глазами по каждой странице; не читает – ищет что-то, оглаживая пальцами свободной руки каскад уже просмотренных страниц. Рейстлин смотрит на него недолго – таким Даламара можно застать только когда он один и поглощен чем-то, занимающим его без остатка. При Рейстлине таким спокойным и умиротворенным он не бывает. И секунды складываются в минуты. Даламар отодвигает книгу, быстро пишет что-то, скрипя коротким пером по бумаге, наклонившись и забросив заплетенные в косу волосы за спину. Покусывает изнутри губу. Рейстлин же смаргивает, вдыхает тяжелый воздух библиотечного зала и опирается крепче на посох. Он пришел говорить, но теперь говорить смысла нет. Та слабина, трещиной расходящаяся в граните его, Рейстлина, воли, ничего общего с обидой и злостью за непослушание не имела. Она другого свойства, и Рейстлин слабо улыбается сам себе, качая головой, устало сознавая и вновь обращаясь к внутренним своим чувствам, к себе самому. Восхищение так скоро перешло в привязанность, а удовольствие от ощущения рядом живого, более даже чем – такого прекрасного – создания стало привычкой. К хорошему рано или поздно привыкаешь, и привыкаешь накрепко. В очередной раз, когда рядом с Элистаном, ведущим проповедь, собираются его ученики и прихожане, Рейстлин наблюдает за этим, стоя рядом с Даламаром у Бассейна, рассеянно отмечая, что все идет как следует. Все верно, все ровно. – Вы довольны? – мягко спрашивает Даламар, оправляя рукава мантии. Он стоит, чуть отстранившись, наклонив голову с влажными еще и оттого распущенными по плечам волосами, и смотрит не в Бассейн, а куда-то мимо, плотно сжав губы. Следующий его вопрос уже и без того понятен Рейстлину. – Твое недовольство вызвано чем-то, мне непонятным, – оборачивается к нему Рейстлин, и Даламар поднимает тяжелый взгляд, и тут же снова прячет глаза. – И тебе непонятным, выходит, – дергает уголком губ Рейстлин. Волосы, когда Даламар осторожно качает головой, спадают темными, блестящими прядями, и Рейстлин смотрит, поражаясь, что это может выглядеть так прекрасно. Шелковый блеск прядей, не затронутых этими проклятыми метаморфозами, присущими всему живому, на что обращает взгляд Рейстлин. В потоке бесконечного старения Даламар неизменен, и каждый раз, каждый миг, что Рейстлин смотрит на него, это кажется чудом. Видна его юность, сила и жизнь, которыми он переполнен, и, глядя на него, Рейстлин уже не так задается вопросом, на который пытался ответить несколько ночей накануне. Все его душевные терзания, выливающиеся в такое поведение, в эти его страхи, опасения, в эту странную, ненаправленную и беспричинную, постоянную внутреннюю злость могут происходить из юности. Так говорится в книгах, так говорят старцы и те, кто к старцам близок по мудрости. Юность – вот та самая бурлящая котловина страстей, вот то объяснение, которое способно растолковать столь многое… И Рейстлин с тяжелым сердцем вспоминает, сколько ему самому полных лет, и сколько на них пришлось боли, и страха, и силы. Он касается волос Даламара, пропускает меж пальцев холодную, гладкую прядь. С трудов возвращаясь мысленно к тому, о чем хотел сказать. – Ты юн, – наконец говорит он, и ощущает, что вот-вот собьется, что говорит совершенно не то. И замолкает, чувствуя себя странно, так, словно только что уронил и в осколки разбил все свое превосходство и сравнялся теперь с Даламаром. Даламар выпрямляется, и прядь его мягких волос проскальзывает меж пальцами Рейстлина; так, в полный рост, с выпрямленной ровно спиной, Даламар выше едва ли не на полторы головы. Тонкий, вытянутый и напряженный, как струна. И повисшее молчание тягостно, оно еще больше сгущает тяжелый воздух Кельи. Думать о том, что все же что-то идет не так, Рейстлин начинает уже в своей спальне, тяжело опустившись на кровать. А Даламар оглядывает опустевшую вдруг Келью и облокачивается на край Бассейна, глядя, как мутнеющая гладь еще отражает стоящую на коленях в молитве преемницу Элистана. Око, наконец, поддается полностью и Рейстлин, давящий в себе затмевающий разум восторг и гордость, смотрит через него на Палантас. Улицы тонут в сумерках, люд суетится; Роща привычно укрыта дымкой серебрящегося тумана, Башня же сокрыта черным шлейфом, словно фигура путника плотным плащом. Движениями ладоней Рейстлин направляет Око по ступеням, и улыбается; не выходя из комнаты, не убирая рук с Ока он способен видеть теперь так далеко, как будет ему угодно. Сквозь пространства и, судя по крепнущему ощущению, сквозь время. Через несколько часов он отрывается от рассматривания Даламара, спящего в комнате через стену. С трудом заставляет себя отнять от Ока ладони и надолго погружается в раздумья, не в силах оторвать глаз от мутной глади; привычно рассматривая отраженные в ней черты спящего беспокойно своего ученика, как привык рассматривать его при их нечастых беседах. – Юн, – шепчет Рейстлин, сжимая влажными пальцами запястье второй руки. И Око гаснет, отражая теперь самого Рейстлина, поморщившегося, глядя на себя. Ночь после того, как Рейстлин показывает пораженному Даламару Врата, наполнена странными, тяжелыми снами. И хотя та, кто виновна в них, не скрывает своей причастности – более того, Такхизис сразу открыто предстает перед Рейстлином, и облик ее замирает в его зрачках, как по поверьям замирает в глазах жертвы облик виденного перед смертью убийцы, – Рейстлин мечется, ощущая, что во всем больше его вины. Сны обременяют его. Они наполнены тягучим, сладостным, страшным томлением, но в них нет лиц; есть прикосновения, и, хотя Темная Искусительница всегда подле него и смех ее полнит воздух, это не ее руки касаются Рейстлина, и не ее губы он тщетно силится поймать в неумелый поцелуй. Такхизис смеется и разводит черные локоны, спадающие на лицо, руками. Но лица Рейстлин разобрать не может. Даламар встречает его в зале, где натоплен камин и накрыт стол к завтраку; и взгляд его делается озабоченным, хотя показывать свое волнение он никогда себе раньше старался не позволять, интуитивно чувствуя, что это, или любое проявление заботы, может уязвить Рейстлина. – Вам плохо спалось? – интересуется он, наблюдая, как Рейстлин усаживается к столу и касается пальцами чистой, с ярко очерчивающимися венами и сухожилиями, шеи. Рейстлин не отвечает, отмахивается, все еще как наяву ощущая, что кожа его сплошь должна быть покрыта царапинами от ногтей и синяками от поцелуев после того, что мучило его сегодня всю ночь. Едят они молча, и Даламар все пытается поймать взгляд учителя, чтобы попытаться спросить еще раз. Его предчувствия снова дают о себе знать, и почти утихнувшая злоба мешается с вновь появившимся страхом. Но Рейстлин не поднимает глаз, ест медленно и мало и уходит раньше даже, чем Даламар успевает предложить ему отвар или чай. Крисания ожидаемо соглашается и ждет Рейстлина в библиотеке, как и было оговорено. Их встречу Даламар наблюдает через гладь Бассейна – он зол, он смотрит внимательно, и, словно повинуясь его силе, проступившей отчетливо теперь, когда он всю ее прикладывает, чтобы совладать с собой, гладь Бассейна не идет рябью и видно все так, словно Даламар рядом с ними, там, и может вставить слово или прервать чужое движение. Но он не может, и глядит на опустевшую комнату, лишь краем сознания понимая, что учитель явится вот-вот и его нужно встретить, постаравшись, чтобы он хоть отчасти не почувствовал, что творится с Даламаром. Он не видит в Крисании настоящей красоты и оттого его рациональные доводы сильнее и разумнее, и обоснованнее: в конце концов, Рейстлин объяснил, зачем ему нужен сильный светлый жрец, а Крисания юна, Крисания мягка, как расплавленный воск, и перелепить ее, все эти ее надуманные, едва ли не детские мотивы, уверенность, все – не составит кому-то, вроде Рейстлина, труда. Но другие доводы бьют под сердце, потому что и Рейстлин юн. И никакая немыслимая мудрость и все эти увечья, заставившие его повзрослеть раньше времени, этого не изменят. Даламар редко, но все же остро порой ощущал, насколько в учителе все это живо, и как жадно он внимает всему, чего его юность – давно, кажется, забытая и пережитая, хотя она и должна проходить сейчас – не дала. И сердце оказывается сильнее разума, окончательно и бесповоротно. Даламар встречает учителя у ворот Башни и от его тяжелого, пустого взгляда Рейстлину становится не по себе, на миг выцветает даже ощущаемый доселе триумф. Он смотрит на Даламара через Око, и на то, как задула лампу у своей кровати Крисания Таринская. В отличие от нее, быстро и спокойно заснувшей, Даламар не спит. Его вовсе нет в комнате, и, заинтригованный и самую малость ощутивший беспокойство, Рейстлин шарит по Башне и обнаруживает Даламара у Врат. Он смотрит – и взгляд его тяжелый и темный, холодный, как если бы он смотрел на некоего врага, сильного настолько, что от него не спастись, давно известного, страх к которому почти стал привычным. Даламар прижимает руку к груди, касается разведенными пальцами открытых, горящих и обильно кровоточащих ран. На лице его нет страха; брови сдвинуты, он морщится от боли и удивления, пытается запахнуть порванную мантию, и глядит на Рейстлина – замершего, наблюдающего. Чувствующего, как пальцы горят и саднят от ощущения только что сделанного. Раны глубоки, безобразны; на этом красивом теле это не единственный изъян среди многочисленных ожогов и шрамов, но Рейстлин и Даламар оба знают: эта рана единственная никогда не заживет. – Ты сделаешь все, как я сказал, – Рейстлин оборачивается, слыша, как Даламар тяжело шагает за ним и оступается, хватаясь за кресло. – Лучше сядь, рана серьезная. Но к воротам Башни, к Роще, которую нужно пересечь даже Рейстлину, чтобы покинуть свою обитель, Даламар выходит к нему прощаться. Он идет твердо и уверенно, но в каждом шаге привыкший и знающий, как выглядит обычно легка походка Даламара, Рейстлин видит, с каким трудом ему это дается. На нем ученическая простая мантия, и остро ощущается запах густеющей крови, а скулы Даламара бледны, под глазами быстро очертилась болезненная темнота. Он кланяется, придерживаясь рукой за створку ворот в Башню, едва переступив порог. И поднимает лицо, глядя в глаза Рейстлину; и нет в нем ни обиды, ни злости. – Я думал, вы знали об этом с самого начала, – голосом тихим, выдающим терзающую его боль больше, чем он думает, говорит Даламар. – Я знал, – кивает Рейстлин и снимает с головы накинутый было капюшон. – Едва увидев твое письмо. И про Конклав, и про Пар-Салиана. Во взгляде Даламара появляется удивление и Рейстлин усмехается, махнув на него рукой. – Обо всем знал, – снова говорит он и повторяет, глядя в глаза подавшемуся вперед Даламару. – Обо всем. И улыбка его делается тонкой, почти хищной, а Даламар выдыхает рвано, прижимая руку к груди. Он умный, куда умнее, чем мог думать Рейстлин сначала. И про то, зачем теперь понадобилось так жестоко и страшно метить его, понимает сразу. Чтобы увидел Пар-Салиан. Чтобы было, что показать и что выставить перед собой, как щит, если вдруг все действительно пойдет по плану Рейстлина и все у него получится. Ведь так поступают с предателями, и никогда – с союзниками. – Ты умный, Даламар, – кивает на его мысли Рейстлин, – мне повезло с тобой. И тянется рукой, повинуясь, наконец, порыву. Все может быть, и, если после уже не суждено видеть этого лица, пусть оно так и останется для Рейстлина неизменным, пусть в потоке времени именно его, Даламара, он запомнит таким. Хотя, если все удастся, волей своею, волей бога можно будет исправить многое. И Рейстлин ведет жесткой подушечкой пальца по его переносице вверх, обводит невесомо смоляно-черную дугу брови; уже несколькими пальцами гладит скулу и щеку. – Я надеюсь на тебя, ученик, – говорит едва слышно, и Даламар смотрит в лицо учителя, в глаза; видит, как бешено вращаются, едва не перемешивая песок, вытянутые зрачки-часы, расползшиеся широко по золотой радужке. Рейстлин касается, наконец, его губ. И Даламар целует горячие твердые пальцы, коротко припадая сухими губами. – Да, мой господин, – хрипит он в ответ. И добавляет, когда Рейстлин уже отнимает руку от его лица, надевая капюшон: – Я буду ждать вас. Дни в Истаре в сотню раз длиннее ночей. Рейстлин лишь порой вечерами позволяет себе слабость, ставшую наваждением: положить руки на Око и так, через одного из призраков, позвать Даламара к Бассейну в Келье Всевидения, где можно разговаривать с ним, не тратя так чудовищно много силы. И слушать, как учащенно он дышит; смотреть, как внимает каждому слову. Какая тоска и какой восторг отражаются в темных глазах. Все едино говорит о том, как мучительно для Даламара ожидание, хотя оно и не так растянуто во времени, как для Рейстлина здесь, в давно погибшем городе. Он рассказывает многое, порой даже то, о чем говорить не думал. Из трех их разговоров уже в первый поняв, увидев, как при слове о Крисании Даламар плотно сжал бледные губы, больше не упоминая ее ни словом. Словно она – тот самый ключ, который так необходим, незаменим и важен – может быть просто выкинута. Но, даже без упоминаний, Даламар каждый миг помнит о ее присутствии и сам спрашивает о ней Рейстлина. А Крисания заполняет почти каждый его день, становясь ему спутницей даже тогда, когда она сама об этом и не догадывается. Тогда как после заката единственной, кто приходит к Рейстлину на ложе, остается его темная Богиня. Такхизис неизменна – в прошлое она пришла такой же, какой неотступно терзала ночами Рейстлина там, в его настоящем, в Палантасской Башне. Только она стала искуснее, и методы ее стали страшнее и жестче, словно сила ее состояла в том, чтобы вытягивать из Рейстлина самое потаенное, самое болезненное. Она не могла пугать – он был сильнее насылаемых видений, и она, смеясь, начала сводить с ума тем, что находила куда более действенным. Он засыпает тяжело, и тут же, едва сон затягивает его полностью, ощущает, как рвут тонкие, теплые руки на его груди мантию, как его вытряхивают из складок ткани, словно котенка из мешка. Вокруг полумрак, и разобрать ничего не получается; только теплые ладони на груди, пальцы, цепко ведущие по ребрам, по бедренным косточкам, спускающиеся в пах невесомо и медленно. Смех, вечно преследующий его во снах, замолкает, и остается только дыхание – терпкое, сбитое, у ключицы. Рейстлин тщетно пытается ухватиться за плечи и попробовать оттолкнуть, но его руки соскальзывают, словно пальцы попадают по натертому льду. Все переворачивается сотни раз, прикосновения становятся острее ощутимы, и пальцы вдавливают кожу, дыхание опаляет грудь, живот. Ему снится дымка, словно туман разбавили молоком и он повис, почти ощутимый, плотный и оседающий каплями на коже. Рейстлину закрывают глаза ладонью, пальцы другой руки скользят по его губам, мягко и тягуче ведут по подбородку, а он тянется, сбрасывает с глаз чужую руку и пальцами вот-вот коснется упавших на лицо черных волос, скрывших лицо. Только едва прикасается, как шелк прядей течет через пальцы, и он сам уже закрывает глаза, притягивая ближе, боясь увидеть на самом деле то, что ему померещилось. И когда сухие, твердые губы касаются его скулы, Рейстлин пытается отвернуться резко. И слышит смех. Почти оглушительный, полный такого восторга и триумфа, что сон трескается, как оброненная из неловких рук колба, разлетается осколками. И в следующий раз уже не повторяется. Мутная белая дымка сменяется коридорами. Левый переход ведет в малую библиотеку, жарко натоплен камин, закрыты все окна. Башня полнится треском пламени, и Рейстлин замирает, прислушиваясь, втягивая носом и ртом воздух, стараясь убедить себя, что это сон. Но пахнет пылью, горящими поленьями, древесной смолой – и все на своих местах. Даламар отставляет книги и кланяется легко, подходя к замершему у закрывшейся двери Рейстлину. Хочет что-то сказать, но вместо этого наклоняется, улыбаясь на полный подозрения взгляд. Его губы – твердые, сухие – касаются губ Рейстлина; и десятки этих мутных, тяжелых снов, взрываются в памяти. Он знает эти губы, сколько времени Такхизис дразнила Рейстлина их прикосновениями. Кажется, на теле нет и пяди, которой бы они не целовали… А Даламар прижимает его к себе, обняв так крепко и властно, что Рейстлин охает. Поцелуй глубок, жарок, и Рейстлин совершенно не может ничего поделать. Его ноги уже не касаются пола, а Даламар не останавливается, и даже то, что Рейстлин не отвечает на поцелуй, банально не умея ответить, не останавливает его. Спина касается холодного камня стены, но объятия Даламар отпускает не полностью, подхватив Рейстлина под ягодицы так, чтобы жарко вжиматься пахом в пах. И это не похоже на привычные изощренные пытки плотской жаждой и вожделением, какие доселе выбирала для него Богиня. Теперь это даже не похоже на пытку. От волос Даламара пахнет горько и пряно, его кожа под горячими ладонями Рейстлина ощущается прохладной; шуршат, спадая на пол, мантии, Даламар мягко ведет ладонями по плечам Рейстлина, вдруг понявшего – без удивления, впрочем – что под мантией на нем нет вовсе ничего, кроме собственной кожи. Он ежится от прикосновения к ледяному камню, обхватив Даламара, увлеченно целующего его, ладонями за шею и чувствуя, как живо бьется кровь, гонимая сердцем в прижатых артериях. – Шалафи, – отстраняется Даламар, его глаза по-настоящему черны, а бледные губы припухли, – вам не холодно? И это он. Это он, и Рейстлин притягивает его за шею к себе, чувствуя, как напрягается его тесно прижатая к животу Даламара плоть. Словно такое может быть во сне, когда ни глаза, ни другие ощущения не лгут тебе. Или лгут так искусно, что не отличить. И о том, что это снится говорит только тихий, с придыханием, мягкий смех, звучащий где-то так далеко, что Рейстлин делает вид, что не слышит его. И Даламар, дождавшись его нервного ответа, легко подается вперед, повинуясь ладоням Рейстлина на своей шее целует, обводя языком губы, так глубоко и сладко, что Рейстлин забывается, закрывая глаза. Настойчиво прижимаясь, так, чтобы касаться горящим пахом, чтобы не задохнуться от возбуждения, Рейстлин вдруг шлепается босыми ногами на холодный пол, потеряв опору, и распахивает глаза. Ничего не изменилось, только Даламар отстранился, отпустив крепко державшие Рейстлина руки, и теперь тянется к нему, отходя назад, к креслам. Белая кожа на его груди чиста от отметин, оставленных Рейстлином; пять едва заметных шрамов от его пальцев зажили и не кровоточат. Но на ней Рейстлин задерживает взгляд ненадолго. Как зачарованный он оглядывает все стройное, гибкое тело, и сглатывает тяжело, наблюдая, как от шагов покачивается восставшая, налившаяся кровью, возбужденная плоть Даламара. – Будь ты проклята, – пересохшими, опухшими губами шепчет Рейстлин, и на неверных ногах идет вперед, к севшему на край стола и разведшему ноги Даламару, манящему его медленно одной рукой, а другой – ласкающему себя. И остается один шаг, и Рейстлину кажется, что это действительно сон, потому что Даламар подается к нему и его пальцы касаются плеч Рейстлина, и все меняется, словно возбуждение тела затмевает разум. Даламар сминает его саднящие губы резким, голодным поцелуем, притягивает к себе и сжимает его бедра меж своих разведенных ног, оглаживает пальцами спину до ягодиц… И смех звенит так громко, словно рев набата. Рейстлин охает, а в глазах Даламара отражается испуг, но рук он не разжимает. Лихорадочным, неловким движением прижимает Рейстлина к себе, целуя снова, сжимая бедрами и обнимая так жарко… Реальность собирается осколками, и Рейстлин вскакивает на постели, сбрасывая на пол насквозь мокрые простыни. Дыхание сбито, а по телу разливается тягучая, горячая слабость, странная истома, самую малость болезненная тяжесть. И Рейстлин тянется за простынями, пропитанными потом, чтобы, найдя едва сухой угол, протереть влажный от липкого семени пах. И упасть обратно на постель, бездумно глядя в потолок. Не зная, что и думать. И вовсе не желая думать о чем-либо, и касаясь пальцами все еще болезненно саднящих губ. Даламар вскидывается так, что прикорнувшая было Китиара откатывается в сторону и смотрит на него удивленно, а, заметив, как он лихорадочно прикрывает простынями крепко стоящую плоть, усмехается о мокрых снах. Но быстро находится, переползая по смятым простыням к нему, чтобы оседлать и с хитрой улыбкой предложить помощь. После ее помощи, разомлевшего Даламара, вдруг обнаружившего, что Китиара лицом все же очень похожа на брата, снова подкидывает на кровати. И он не знает, что отвечать Рейстлину, и слепо шарит глазами по пустой комнате, неловко прикрываясь простынями. А Рейстлин со злобой старается говорить короче и резче, чтобы только не сорваться. Ему в этот момент Китиара кажется самым отвратительным созданием; и все еще кровоточащие следы собственных пальцев, видные на груди Даламара, уже не кажутся достаточным наказанием. Крисания приходит через несколько дней. Без поводырей, сама. Словно уже успела освоиться с собственной слепотой. Ее единственная просьба к Даламару – провести ее в комнату, где она встречалась с Рейстлином. Где он работал. Где еще пахнет им, и где еще чувствуется он. Даламар ведет ее к Вратам. Она не замечает разницы: вся Башня пахнет одинаково, и Рейстлин пропах ею, а не она им. И везде чувствуется он. Они сидят – Крисания в кресле, где сидел Даламар, едва живой от потери крови и боли, с разбитой в осколки лопаткой, глядя сквозь пелену жара над Вратами, как Рейстлин жертвует жизнью ради нее, ради этой жрицы. Сам Даламар сидит на полу рядом с ней, привалившись плечом к спинке кресла, и думает о том, что она всему виной. Больше ведь некому. Винить или ее, или Рейстлина, и здесь все очевидно. И он думает, отчего не свернул ей шею тогда, когда она пришла сюда впервые, переполненная гордостью, уверенностью и силой. О чем думает Крисания, Даламар не знает. Она неподвижно сидит, и взгляд слепых ее глаз направлен на Врата. Даламар не спрашивает, а она не говорит, что ей чудится, что он обманул ее и привел не в ту комнату. Она не говорит, что чувствует, как дрожит прямо перед ней воздух, и веет жаром того мира, где она сгорела заживо и едва выжила. Не говорит, что слышит хриплый шепот, но это не смех Такхизис, так долго резавший ей уши. Этот смех, что она силится различить сейчас, ей до боли сердечной знаком. И оттого, что ей так явно это чудится – так торжественно и зло смеется Рейстлин – она вздрагивает, но уйти не может. А Даламар смотрит в стену и не слышит ничего. Больше она не приходит в Башню, и роли несколько меняются, хотя, кажется, все остается по-прежнему. Крисания во время его визитов имеет обыкновение сидеть, сложив гладкие, ухоженные руки на укрытых белыми тканями юбок коленях, и взгляд ее слепых глаз никогда, словно нарочно, не бывает направлен на Даламара. Словно даже и слепая она не желает смотреть на него, пусть и не видя. Даже поворачиваться в его сторону. И каждый раз, когда ему случается оторвать ее, замершую словно изваяние, от раздумий, она вздрагивает одинаково. И одинаково резко поворачивает голову, широко взмахнув ресницами, распахивая прикрытые глаза, отзываясь на шелест длинных одежд и шорох легких шагов. И каждый раз она выпрямляет и без того прямую спину и ровные плечи, и сжимает губы с горечью и затаенной злобой. Потому что ожидает, даже сквозь года, не его, не Даламара, а того, кто к ней уже не сможет вернуться, даже желая этого. Он не носит мантий из бархата, как его учитель, и ходит куда тише и быстрее; но его запах, горький и приторный, словно запах медленного тлена, сладкий, и шорох ровного дыхания, и уверенные шаги, и даже шелест черных одежд, пусть и не таких тяжелых, пусть и не такой остро различимый и мягкий – Крисания отзывается на все это только воспоминаниями о Рейстлине, и вскидывается, и отворачивается, разозленная и раздосадованная. Сквозь годы ничего не меняется. Не появляется и не исчезает. Как не появляется у них и тем для бесед. Даламар, превозмогая тяжесть силы светлой обители, садится в кресло рядом с ней и долгие минуты тянутся в не обременяющем их молчании. Крисания глубоко дышит, крепко сцепив чуткие пальцы на коленях, и подрагивают тонкие веки, и зеркала ее слепых глаз, кажется, затуманиваются дымкой воспоминаний, все не угасающих. И она дышит глубже, погружаясь в омут, отдаваясь силе, которую не хочет отпускать, пусть и получает от этих воспоминаний больше боли – сладостной, страшной боли, той, которую называют сожалением. А Даламар смотрит на нее и каждый раз ощущает, что взгляд его останавливается на тонкой, вздрагивающей, когда Крисания сглатывает тяжело, шее. Хрупкость этого тела, его слабость, его бренность – жрица стареет, жрица угасает – не дает Даламару соображать спокойно и здраво, как он привык. И только ради того, чтобы видеть, как месяц от месяца Крисания дряхлеет, он приходит сюда. Позволяет ей вдыхать этот знакомый и непривычный запах тлена и пыли, ощущать его присутствие, чтобы легче ей нырялось в собственное прошлое, прокручивая вновь и вновь давно ушедшее. И попытки понять учителя, ради которых он приходил сначала, прекращаются, когда он понимает истинную цель своих визитов. Он хочет видеть, как эта женщина уйдет к своему светлому богу раз и навсегда. Хочет знать, что Крисании Таринской в этом мире, в этом облике, в этой жизни больше нет. И никогда, никогда, никогда больше не будет. Урза, Борза и Горза единственные, кто могут входить в запертую новым хозяином комнату, где стоят, покрываясь пылью, Врата. Поэтому, когда Врата раскрываются и пыль с паутиной осыпается комьями на пол, они первые, кто видит это, кто спешит на звук и замирает, скованные вообще-то несвойственным мертвым удивлением. Волна удушающе-горячего воздуха словно вспенивает их прозрачные тела, но призраки не двигаются, наблюдая, как жар уходит и скрипящая сталь закрывается вновь; как Врата смыкают створки и их Хозяин, настоящий Хозяин, отряхивает песок с длинных подолов черной, потрепанной мантии. – Господин наш, – шипят они, подаваясь ближе, и Рейстлин усмехается, оглядывая свои руки, потерявшие металлический золотой цвет. И волосы его больше не седые, ресницы над светлыми глазами словно подкрашены углем, ярко очерчены дуги изящных бровей. – Где Даламар? – спрашивает он тихим, хрипящим голосом, какой бывает после долгой болезни. – Внизу, хозяин, он внизу. Только комната эта запечатана. Рейстлин только улыбается. Спящего Даламара будит чудовищный грохот, словно бы где-то наверху упал шкаф; или створки дверей сошли с пазов и рухнули. Он скидывает простыни, отпихивает обнявшую его спящую девушку и босиком бежит наверх, ругаясь, что призраки не слушаются команды и не идут к нему. И замирает, как был, нагой, перед действительно рухнувшими на пол и разбившимися в щепки дверьми комнаты, в которую, думал, никогда больше не зайдет. И дыхание пропадает вовсе, словно он никогда не знал, как дышать. – Ученик, – ухмыляется Рейстлин, откидывая с лица каштановые, густые волосы. – Не в таком виде я ожидал снова тебя встретить. Призраки вьются у его ног, хрипя тихо – и, кажется, так они смеются, вторя тихому смеху своего хозяина. Настоящего Хозяина.

Hе бывает потерь, не бывает путей без возврата. Hаша жизнь – это дар, а за дар невозможна расплата. (с)