Вишня и никотин

Мы разрушаем друг друга.

***

Она создавала вокруг себя шум, чтобы не быть одной, чтобы думать, что она не одна. Это была лишь иллюзия той жизни, которой она жаждала. Вечеринки, клубы, пьянки, гулянья до утра. Притворный смех и улыбки. Фальшивка, которая до сих пор ищет себя. Которая накладывает одну маску на другую, давно потерявшись в них и в своих образах. Макияж. Слой за слоем. Скрывает под пудрой синяки и круги под глазами. От слез, от боли, от чувства стыда и жалости. Каждый вечер раздирает себя на куски, а утром собирается вновь, покидая комнату с гордым и непринужденным видом довольной всем девушки. Девушки, которая страдала не меньше, ведь действительно сильно любила. Просто, она понятия не имеет, как правильно выражать свои чувства. Как признать то, что ты зависим от того, кто обращается с тобой, как с дерьмом собачьим? Он всегда желал хаоса, безумия, боли и злости, ссор и криков, ненависти и грубости. Уничтожения того, что окружает его: любви, которой он не видел, заботы, которой не мог терпеть, ведь она, по его мнению, притворная. Улыбок, которых просто не должно быть рядом с ним. Счастья, которое его не касалось, и которого он не понимал. Причину смеха, причину этих горящих взглядов, полных восхищения. Простое уничтожение, разрушение изнутри. Каждый день, каждую секунду ломал себя, ломал других. Обрастал ненавистью и злобой ко всем вокруг, а в особенности к себе. Себя он ненавидел сильнее. Ведь в последнее время ему все чаще хочется умереть. Ибо он чувствует. Он, мать вашу, чувствует нечто иное. Не злость, не раздражение. И это «что-то» приносит куда больше неприятных ощущений. Она пытается сохранять спокойное выражение лица, хотя сердце давно скачет, как бешеное. Муж сидит за столом, пьет кофе, читает газету. Все будто так обыденно. Словно он не изменяет, словно он любит её. Но это лишь притворство, игра, ложь. Боль. Боль. Ещё раз боль. Чувств нет и не будет. Она ощущает разрушение, ломку. Семья рушится. И проблемы не только у неё, она уверена. Каждый за этим столом постепенно умирает. Медленно, мучительно и одиноко, сдерживая все в себе, не показывая своих глубоких ран. Скрываются. Ибо былое доверие угасло. Она боится потерять мужа. Нет, он уже потерян. Поэтому остались только дети. Но и те отдаляются. Все глубже. В себя. Он в порядке. Он читает газету. Он живет в прежнем режиме, пьет тот самый кофе, что и всегда, игнорируя все те взгляды, которые стреляет в его сторону жена. Любви не существует. Чувства всегда угасают, эмоции не захватывают, улыбки не приносят восторг. Остаются лишь воспоминания, которые не греют душу. Он не может быть живым рядом с ней. Если не любит, то не дышит. А он давно не любит. Она. Что ж, просто Она. Она сидит, немного согнувшись. Она не поднимает глаза с тарелки, которая переполнена салатом, но кусок в горло не лезет. Не уверена, что ей вообще хочется кушать, несмотря на голодный день. Уже вечер, но опустошение не прошло. Душ не помог, вода не спасла, не избавила, не смыла мысли. Ничего. Абсолютно. Все болит. Голова кружится, а тошнота давит, подступая к горлу. Глаза горят, веки отекают, лицо опухает. Губы искусаны. На них видны кровавые подтеки. Она выглядит совершенно не привлекательно. Никто не будет выглядеть привлекательно, когда внутри ощущает себя настолько паршиво. Но ей приходится опускать глаза, избегая его взгляда. Да, Он смотрит на неё, даже несмотря на её вид. Она нервно кусает больные губы, смотря куда-то под стол, на свои колени, разглядывая кожу, затем деревянный пол. Все, что угодно, лишь бы не поднимать глаза, лишь бы не встречаться с его взглядом. Лишь бы просто не видеть его. Знает, что Он сжимает губы. Чувствует его напряжение и раздражение. Боится смотреть на него. Его взгляд убьет её. Снова.

***

От лица Чарли. Я подпрыгиваю, вздрагивая, когда Дилан отодвигает стул, поднимаясь. Ведь Зои села рядом с ним. Не поднимаю голову, чтобы избежать зрительного контакта. С ним, с сестрой, с матерью, с отцом. Дилан обходит стол, и молюсь, нет, просто кричу про себя, чтобы он прошел мимо, чтобы не делал того, чего я боюсь. Но парень садится на свободный стул рядом со мной. Пьет что-то из кружки, игнорируя вздохи Зои и взгляды матери, которая ведет себя очень странно. Атмосфера на кухне. Она угнетает. Мне хочется убежать от этих людей. Как можно дальше. Мое сознание мутнеет от резкого запаха никотина. Дилан явно недавно курил. Ненавижу эту отвратительную вонь. Хочу ненавидеть. Вот уже полчаса мы все сидим здесь молча, якобы ужиная, но никто толком не притронулся к еде. Все пьют, изображая на лицах безэмоциональность. Может, так даже лучше. Мне не хочется шума. Не хочется разговоров, притворных и натянутых улыбок, фальшивого смеха. — Нина, собирайся, нам нужно на работу, — отец бросает это, не отрываясь от газеты. Мать лишь закусывает губу, отвечая легким кивком. На работу? Опять ночная смена? Женщина явно не высыпается. Я беспокоюсь о ней. Взгляд замирает на листе зеленого салата в тарелке, когда кончик холодного пальца касается бедра. Одно действие, и я готова рвать волосы на голове. Готова вскочить со стула и убежать. Готова кричать, глуша бурю эмоций внутри. Но вместо этого сижу смирно и ровно, будто ничего не происходит. Лишь губы начинают еле заметно дрожать, поэтому сжимаю их, пытаясь проглотить комок в горле. Дилан стучит пальцем по коже, но смотрит куда-то перед собой, покусывая белые от напряжения костяшки. Он тихо дышит, вытягивая ноги под столом. Зои уставилась на него из подо лба. Мое дыхание сбивается, отчего выпускаю воздух сквозь приоткрытые воспаленные губы. Дилан полностью накрыл бедро ладонью, сжимая кожу пальцами. Потирает большим пальцем выступающую кость. В животе тянет, жжется и выворачивает. Приступы тошноты отступили. Мать поднимается со стула, когда отец встает, направляясь к двери. Взрослые оставляют кружки и тарелки на столе. — Пока, мам, — Зои потирает колени, когда женщина выходит за мужем, прикрывая дверь. С их уходом, весь кислород в помещение испаряется, исчезает. Его просто нет. Глухо слышу хлопок входной двери. И вот мы опять одни дома. Я, Дилан и Зои. Золотая троица. — Дилан, — Зои подала голос первой, и пальцы парня больно сжали кожу бедра. Я подняла глаза на сестру, которая облизывает губы: — Нам нужно поговорить, — бросает взгляд на меня. И тогда мне приходится прикоснуться к нему. Моя ладонь трясется, а пальцы дрожат, когда я накрываю его руку, мягко убирая от бедра. Дилан переводит на меня глаза. Такие уставшие и безжизненные, что я еле борюсь с желанием забить на все случившееся, схватить его за руку и увести отсюда, как ребенка. Как ребенка, которому необходима помощь. Да, я впервые увидела в нем того, кто нуждается в поддержке, нуждается в помощи со стороны другого. — Нам всем, — Зои сжимает губы, дав понять, что я должна остаться. И это меня удивило. Расстроило, ведь по большей части говорить будут они. Так обычно происходит. Есть я рядом или нет, в разговоре особого участия не принимаю. Дилан стучит пальцем по поверхности стола. Сестра выпрямляется, откашлявшись: — Я много думала сегодня. — Да ну, — ядовито тянет Дилан, облизывая языком нижнюю губу. Щурится, смотря на Зои, голос которой становится грубее. — У нашей семьи сейчас и так не лучшие времена, а мы своими разборками делаем только хуже, — кусает яркие губы. — И я думаю, будет правильно, если ты съедешь. Я поднимаю голову, убеждаясь в том, что девушка говорит о Дилане. Парень сильнее прищурился, бросив смешок: — За всех решаешь? — Так будет лучше, — её голос дрогнул, а глаза заблестели. Ей трудно говорить это? Съедет? Дилан? Я хотела оставаться нейтральной, но… Если он уедет, то кто будет выгонять друзей Зои? У кого я буду прятаться от них? Не думала, что скажу такое, но, кто тогда защитит меня? Только сейчас вспоминаю, что до сих пор держу запястье парня. Моргаю, опуская глаза, чтобы не показывать своего смятения. — К тому же, — Зои начинает нервничать, ведь Дилан молчит, продолжая смотреть на неё. — Ты и сам понимаешь, что не можешь оставаться здесь. Парень дернул руку, грубо избавившись от моей хватки. Я уже могу слышать его бешеное сердцебиение. Поднимаю голову, взглянув на сестру. О чем она? Девушка пытается держаться: — Ты можешь причинить нам вред, Дилан. В последнее время ты совершенно не контролируешь себя и свою агрессию! — последние слова она чуть ли не прокричала, ведь парень поднялся, стискивая зубы. Девушка вскочила со стула, обходя стол, чтобы быть дальше от него: — Я не чувствую себя в безопасности, когда ты рядом, Дилан! Ты… Ты ведь болен, но даже не пьешь эти гребаные лекарства! Я осторожно отодвигаю стул. Огонек беспокойства и тревоги мелькнул в моих глазах, когда Дилан грубо скинул со стола её кружку. Она со звоном разбивается. Мои ноги прикованы к полу. Мне не шевельнуться, а вот Зои нервно передвигается, подходя ко мне. Она берет меня за локоть, и я чувствую её страх перед ним. Чувствую и не понимаю. — Видишь? Ты агрессивен, Дилан! — Кричит. Дура, ты просто провоцируешь его, черт возьми! Если он и болен, то это ты. Ты, мать твою, заставляешь его злиться. — А вдруг ты причинишь вред Чарли? — Зои пытается потащить меня за собой, но хмуро стою на месте, смотря на неё. Что за концерт, Зои? Забота? Беспокойство? Нет. Я не верю тебе. Дилан ухмыляется, медленно обходя стол. Угрожающе, словно крадется, чтобы в следующую секунду напасть на жертву. Но его усмешка иная. Какая-то обиженная, разочарованная. И этого я не понимаю. — Уходи, Дилан, — приказывает Зои. — Ты опасен. *** Кажется, именно это становится последней каплей. Он терпел, держался, но Зои права. Агрессия, злость, разрушение. Одним ударом переворачивает стол, отчего вся посуда падает на пол, разбиваясь. Чарли дергается, сжимая веки, но Зои тянет её за собой, к стене, когда Дилан обходит стол, направляясь к ним. Он зол, чертовски. Но буря эмоций вызвана не тем, что Зои просит его уйти. Она, черт возьми, говорила о его агрессии при Чарли. При той, которая и без того боится, ощущает страх по отношению к Дилану. При девушке, которая не должна была знать это. Начиная с шести лет, после первых признаков психологического заболевания, даже собственная мать избегала тесного контакта с ним, держалась на расстоянии, пыталась лишний раз не заикаться, что у неё есть сын. Именно поэтому парень рос в изоляции, терпя отношение отца, который сошел с ума, который был помешен на музыке и на своей мечте. На своей, не на мечте Дилана. А у Дилана и не было мечты. Мальчик часто сидел в своей комнате. Мог сутками не притрагиваться к еде. Часами смотрел в окно, наблюдая за тем, как во дворе резвились другие дети. Он наблюдал за их общением. К нему никогда не приходили гости на день рождение, а к годам семи они прекратили его вообще справлять. Этот день стал таким же, как и другие. Скучная череда дня и ночи, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Дилан не учился в школе с другими детьми. Его учил отец, сидящий на шее у матери, которая начинала срываться. Она работала, кормила всю семью, и каждый день молилась, чтобы этот кошмар прекратился. Дилан как-то услышал её мольбы и плач. Ему было девять. И он уже был один. Авария была началом. Началом другой жизни, в которой нет ни матери, ни отца. Но как бы далеко ты не ушел, как бы сильно не скрывал своих скелетов, ты и твое прошлое — нераздельны. От памяти, от воспоминаний не избавиться. От себя не избавиться. В этом доме о его заболевании знали взрослые, но после догадалась и Зои. Чертова Зои, которую он начинал ненавидеть все сильнее, с каждым годом. А Чарли не знала. Она была единственным человеком, который не знал его. Поэтому и общение с ней было иным. Её отношение было другим. Все боялись Дилана, остерегались его, а она могла спокойно плюнуть любые слова ему в лицо. Такая настоящая. Такая живая. Никакой фальши. Никакого притворства. А теперь Чарли знает. Черт, теперь она станет такой, как все. Дилан не хочет этого. Поэтому он зол, поэтому хочет разнести все вокруг. Жаждет видеть корчащееся от дикой боли лицо Зои. И девушка чувствует это. Она пытается загородить Чарли. Один удар. Один синяк. И Дилана здесь не будет. Её мать не потерпит такого отношения к своей дочери. Давай. Всего удар, и ты вылетишь из этого дома. Навсегда. И не достанешься ни ей, ни Чарли. Никому. Уж лучше так, чем иначе. Руки Дилана трясутся, когда он хватает Зои за плечо, поднимая сжатую в кулак ладонь. Давай! Сейчас! Покончим с этим! Покончим с тобой, Дилан О’Брайен! Толчок. Зои еле держится на ногах, чтобы не упасть, когда Чарли отталкивает её от себя. Сильно, грубо, жестко. Вымещает свою злость на сестру. Её поведение выводит Чарли. Она готова сама её ударить, но есть кое-кто более важный, чем капризная сестрица. Девушка набрасывается на Дилана, обхватив шею руками. Крепко сжимает, отчего парень невольно кашляет от нехватки воздуха. Он замирает, все так же держа Зои за ткань одежды. Одна его рука приподнята, но ладонь уже разжата. Парень моргает, опуская взгляд на Чарли, которая буквально повисла на нем, мешая двигаться. Успокойся. Девушка чувствует, как колотится его сердце. Успокойся, успокойся, Дилан. Трется щекой о его шею, пряча лицо. Дилан сглатывает, нехотя разжимая пальцы. Зои отскакивает от них с широко распахнутыми глазами. Чарли начинает дышать в такт парню. УспокойсяуспокойсяуспокойсяДилан. Но Дилан слишком зол, поэтому грубо разжимает руки Чарли, рыча: — Ты… — запинается, ведь девушка хмурится, скаля зубы, и сильно толкает парня к противоположной стене, впечатывая его спиной в холодную поверхность, покрытую бледной краской. Дилан бьется затылком, поражаясь силе этой девчонки. Та опускает ладони ему на грудь, стоя на расстоянии вытянутых рук, и смотрит в пол, кашляя и давясь, ведь сама же сбила себе дыхание. Дилан стискивает зубы, отчего челюсть напрягается, и опирается затылком на стену, поднимая глаза в потолок. Его ноздри расширяются от тяжелого и глубокого, пропитанного злобой, дыхания. Зои давно опустила руки. Она не верит. Не хочет верить, что это Чарли. Это её сестра помогает ему. Черт возьми, она не может смириться с тем, что видит, поэтому, как только её губы начинают кривиться, она разворачивается, выбегая с кухни. Девушка скрывает причины. Настоящие причины своего желания. Дилан должен уйти, ведь Зои не перенесет того, что он будет с Чарли. Черт, она же не слепая. Она видела все эти его взгляды, видела, как он наблюдает за ней, как проявляет своеобразную, но заботу. Зои не сможет принять тот факт, что проиграла сестре. Что парень, который занимает в её жизни особое место, предпочел её. Предпочел этого ребенка. Эту девственницу, которая все еще находится под опекой матери. Что Дилан в ней нашел? Что она может ему дать? Что этот детский разум может сделать для него? Зои быстро поднимается по лестнице, смахивая крупные слезы. Она не примет этого. Не смирится. Она сделает все, чтобы этот её Ад прекратился. Чарли упирается лбом в шею Дилана, чувствуя, как по вискам течет пот. Её руки дрожат от напряжения. Они лежат у него на плечах. Девушка прикрывает глаза, глотая скопившуюся во рту жидкость. Чарли хочет забрать его гнев, хочет впитать её в себя, поглотить. Помочь ему избавиться от этой эмоциональной тяжести. Она хочет стать частью него. Её ладони скользят к мокрой шее парня, который громко дышит, нервно постукивая костяшками по холодной стене. Чарли не поднимает на него глаза, делает шаг, полностью прижимаясь к нему. Всем телом. Чувствует скачущее давление в висках. А Дилану охота рухнуть. Прямо сейчас упасть и уснуть. Он не может восстановить дыхание. И не потому, что до сих пор чувствует злость. Нет. Причина его бешеного сердцебиения — это Чарли, которая давит ему на плечи, заставляя опуститься на пол. Сесть на паркет, вытянув ноги. Парень поднимает ладони к лицу, потирая лоб. Он вспотел. Чарли делает шаг, опускаясь рядом. Опирается спиной на стену, теребя край своей майки. Она не может понять, в чем причина такой злости Зои? Девушка сама выводила его. Так сильно хочет избавиться от Дилана? Но, почему? Дилан щурится, смотря перед собой, как и Чарли, которая сжимает пальцы, пытаясь убрать дрожь. Парень хмурится, переводя на неё свой темный взгляд. Темный, но горящий. Не холодный. Не отталкивающий. Но по-прежнему злой и непонимающий. Чарли не мнется. Она так же смотрит на него, но её взгляд более открытый, светлый, но взволнованный. Их плечи соприкасаются, поэтому расстояние между лицами не большое. Так что они могут ощущать дыхание друг друга. Оба мокрые, оба со сбившимся дыханием. Одинокие вдвоем. Дилан все так же хмурится, опуская глаза на влажные губы Чарли. Дыхание той прерывается. Мышцы живота сводит от приятной вибрации внизу. Она смотрит ему в глаза, а он на её губы. Девушка прекращает теребить ткань майки, немного повернув голову в сторону парня. Её губы шевельнулись, что не мог оставить без внимания Дилан. Он поднял черные глаза на Чарли, которая невольно глотнула, ибо по спине прошла дрожь. Парень часто моргает, пытаясь сохранить хмурое выражение лица, но медленно, осторожно, наклоняется. Его взгляд перескакивает с глаз девушки на её губы. Будто спрашивает, наблюдает за её реакцией на свои действия. Кончиком носа касается её щеки, проглотив тяжелый выдох с её губ. Тело Чарли приятно дрожит, а губы слегка раскрываются. Касание. Легкое, не как в прошлый раз. Не такое грубое и жесткое. Накрывает её губы, оставляя короткий поцелуй. Горячий, аккуратный, после чего поднимает глаза, чтобы видеть реакцию. Но сознание Чарли уже помутнело. Мята. «Никотиновая» мята. Дилан аккуратно касается пальцами её шеи, вновь накрыв губы. Прислонился. Более настойчиво. Чарли не имеет понятия, как должна отвечать, но это и не важно. Она уже не в сознании, она полностью захвачена им, его губами с привкусом мяты и никотина. Она просто открывает шире рот, позволяя парню проникнуть глубже, разрешая целовать её так, как ему хочется. Дилан сжимает пальцами кожу щеки, сильнее прижимая лицо девушки к себе. Он пытается выровнять дыхание, но кислорода не хватает. Поэтому Дилан бегло разрывает поцелуй, поспешно глотая воздух, но потом вновь накрывает, совершенно игнорируя то, что, возможно, Чарли нужна передышка. Девушка старается дышать через нос, не желая прерывать это. Это безумие. Он целует её так, будто давно этого хотел. Жадно, сильно, глубоко. Но она не может больше держаться, поэтому кашляет, и Дилан разрывает поцелуй, прислонившись щекой к её влажному лбу. Парень прикрывает глаза, дыша так же тяжело, как и Чарли, которая сжимает веки, проглатывая рвущийся наружу кашель. Рука Дилана падает ей на бедро. Помещение разрывается от тяжелых вздохов.

Мы сломались.