Попадая, не попадайся

      Уехать днем не получилось. Пока люди собирались, все больше поддаваясь панике, хоть Зелан периодически и призывал всех к спокойствию, солнце уже прошло зенит. Большой неорганизованной толпой мы двинулись через ворота, закрывая их за собой.       — Я расставил ловушки в крепости, пока они поймут, что она пуста, надеюсь, потеряют побольше человек, — кровожадно ухмылялся паренек. Я не понимал этого стремления — покрошить в капусту живых людей. Возможно от того, что мне еще не приходилось бороться за свою жизнь.       — На, держи, — словно зная о чем я думаю, Зелан протянул мне дедов кортик. А я уж и забыл о нем. Вот что значит, носить его по необходимости, как только таковая отпадает, вроде как, и незачем. Дурак.       — Спасибо, что не забыл.       — Растяпа.       — Есть немного, — его ухмылка становится больше похожей на нормальную улыбку.       До ближайшей деревни, как выяснилось, нужно было идти довольно долго, ведь с нами не было ни одного следопыта. Оказалось, что эта профессия настолько редка, что крепость могла позволить себе всего одного. Да и воинов можно было пересчитать по пальцам. Бред, это так они готовились к нападению?       — Не смотри так, мы ожидали скорее осаду, но не такую полномасштабную. Практически все воины сейчас призваны на западную границу, — я говорил вслух?       — А ты, Вечор, остальные?       — Меня еще считают ребенком, хоть я и прошел испытания на получение второй полосы. Вечор повздорил с кем-то из верхов и его сослали сюда, остальные тоже не были угодны сначала при дворе, а потом и сами не захотели уезжать, сославшись на защиту крепости.       — Ясно.       Говорить было, в общем-то, не о чем, и я сосредоточился на дороге. Интересно, что же такого делают эти загадочные следопыты, что дороги сокращаются чуть ли не в пополам? ***       За окном только-только занимался рассвет. Рядом кто-то ворочался с боку на бок, не давая мне снова заснуть. Пришлось разлепить сонные глаза, и… Никакого окна не было. Лес, лес, лес, сплошной лес. И копошащиеся черви, поедающие гниющую плоть все еще живого человека. Я боялся посмотреть ему в лицо, боялся узнать. Даже если наше знакомство было мимолетным.       Это был Вечор. Задиристый, непримиримый, любящий жизнь Вечор. Его рот был изгрызен так, что зубы, неприкрытые плотью губ, мутно блестели в тусклом утреннем свете. Память отказывалась работать, как усердно я не пытался вспомнить. Вечор издал последний скулящий звук и окончательно затих. Сдался.       Вокруг было тихо и пусто, и я начал сегодняшний день с осмотра себя. Руки были покрыты кровяной коркой практически до локтей. Ее потеки оказались и на грубой ткани штанов, и на рубахе. Вещмешок валялся чуть поодаль, словно его скинули в спешке, а плащ был разодран книзу. Мозг приступил к обработке поступившей информации. Чувствую себя каким-то роботом. Вечор погиб, и ни-че-го. Ни сожаления, ни истерик, ни страха. Факт, просто сухой факт. Умер. Наверно, еще вчера бросился к нему, упавшему на мокрую от вечерней росы траву, пытался помочь, остановить брызжущую фонтаном кровь, зажать раны. Вечор сам был одной сплошной раной. Не хватало слов, чтобы описать то, во что он превратился, не хватало фантазии, представить то, что его в такого превратило. И я помнил его взгляд, белки окрасились красным — он прощался.       Сегодня же я не чувствовал ничего, кроме жжения. Нет, не того сердечного жжения, когда перехватывает дыхание, горло спазмит и булькает, когда не можешь выдавить и звука, глаза сухие и их тоже жжет, потому что сдерживаешься, как бы не заплакать, ведь нужно быть сильным. Сильным не для кого-то, а для себя, чтобы знать, утвердиться. Я — сильный. Нет, ничего этого не было. Жгло кожу. Везде, кроме, как ни странно, покрытых кровью рук. Это жжение словно шло откуда-то изнутри, рождалось глубоко-глубоко и выходило наружу, расцветая по коже ожоговыми цветами. Я смотрел на свой отчего-то голый живот, рубашка была наполовину содрана, секунды три, глядел на то, как он покрывается розовыми волдырями. Секунды три я молчал. А потом пришла Боль. И я заорал так, как не кричал ни разу в своей жизни. Это была та самая душевная боль, которую может испытывать тело, если такая боль имеет силу выйти на поверхность.       Солнце приветливо осветило верхушки деревьев, пробежалось по влажной траве. И я вдруг понял что ненавижу. Наверно, так же — впервые в жизни. Ненавижу этот свет, приветливый и такой ложный, нещадящий, жгучий и болезненный до кровавых взбульков пузырей на коже. Я выл и метался, не зная куда деть себя, такого ущербного, такого неживого. Спасительная тень деревьев оказалась совсем рядом.       В полдень все тени сжались, оставляя властвовать ярую звезду, и я не знал, как переживу эти часы. Я спрятался в густой кроне ближайшего дерева, но и это не могло помочь, я буквально ощущал, как кипит во мне кровь, поднимая глубинный животный страх.       Весь вечер я «зализывал» раны, благо они затягивались практически на глазах. И это должно было напугать меня, я должен был что-то сделать, куда-то пойти, кому-то сказать, но даже сейчас я не представляю то, что мог бы сделать в тот день.       Как только ночь опустилась на лес, я спрыгнул с дерева, размял слегка затекшие ноги, и пошел. Зашагал, куда глаза глядят. Днем я отсиживался в густых тенях, а ночью снова шел. Второе, что должно было хотя бы насторожить меня — отсутствие чувства голода. Следующее, что должно было напугать меня — скорость передвижения. Абсолютно запредельная. Я мог бежать не останавливаясь всю ночь и не устать. Бежать так, что деревья проносились мимо смазанной полосой. Четвертое — смена дня и ночи, которая практически не отличалась для моего зрения. Разница была только в том, что днем глаза чуть припухали и слезились как от ветра, и я бесчувственно плакал, совсем бессовестно, иногда даже посмеиваясь над собой, как над удачной шуткой.       Да, есть я не хотел. Ровно до тех пор, пока боковым зрением не заметил за своей спиной! какого-то мелкого грызуна. Меня скрутило. Слюна вдарила в рот так, что, если бы я постоянно не сглатывал, то она лилась бы горячим потоком на землю. То, что заполнило меня до краев — Жажда. Я хотел изгрызть ту полевку, и, единственное, что тогда меня остановило — Вечор. Я вспомнил, как он выглядел перед смертью. Изъетый, как молью старый шарф. Я не хотел ощутить себя кем-то вроде того, кто может совершить подобное. Нет, это не было отвращением от теплой животной крови, шерстью, могущей застрять между зубами, хрустом мелких косточек. Это была обычная человеческая память - то, что остановило меня. Какие-то моральные принципы, вбитые обществом, та же вбитая в голову гадливость, то, что мне ДОЛЖНО быть противно; то, что такой мысли вообще не должно было возникнуть. А совсем не то, что мне было неприятно на самом деле. И я заставил себя не думать об этом. Сглатывал слюну, терпел и не думал. Возможно оттого, что все еще ощущал себя человеком. Возможно оттого, что все еще хотел им быть.

***

      Мы дошли до деревни уже в сумерках. Деревянная табличка и ворота, виднеющиеся на горизонте, сообщали, что перед нами гордо раскинулись Малые Туески. Дойти до ворот заняло минут пять ходьбы, мы, приободренные скорым отдыхом и горячей кормежкой, замаячившими на горизонте, ускорили свой шаг. Зелан, шедший впереди всех, с ноги распахнул чуть кособокие двойные ворота. Двое охранников с другой стороны, несшие к воротам большущую деревянную запирку, ощетинились, готовясь к нападению, вот только нас была целая толпа, а их всего двое, да и руки заняты. И это понимали все. Зелан, поигрывая своим черным клинком, направился прямо к ним. Охранники вид имели вороватый, как у того кота Васьки, успевшего слямзить не только сметану, но и пару сосисок с хозяйского стола.       — Эй, куда такой скоп? Се Туески Малые, идить далече, коли до Больших добредече, — не совсем понятно выражался детина, что был по правую руку. А тот, что по левую, хмурил кустистые брови и молчал, однако бегающие глаза выдавали, что, по крайней мере, нас узнали.       — А так не понятно, дремучая башка, на постой пришли, до утра приютите не тресните, — мой друг был сама обходительность.       — Эко еще, токмо хлеба переводить.       — Старосту зовите, — шагнул вперед я. Двуполосый удивленно смотрел на меня. — Говорить будем.       Нас провели к добротному срубу в горницу, по левой стороне стояли лавки с приставленными рядом веретеном и ткацким колесом. Зелан поморщил нос, проходя мимо. Но я заметил в его глазах затаенную грусть. Ясное дело, скучает по семье. Староста, приземистый мужичонка с выцветшими от старости глазами, кивнул нам и предложил присесть. Двуполосый посмотрел на предложенную лавку и, скривившись, сел на противоположную от лавки с женской пряжей скамью и приготовился. Было видно, как под тонкой кожей напряженно вздулись вены. Я примостился рядом и вытянул гудевшие от долгой дороги ноги. Старостина вымуштрованная семья стояла в сторонке, опустив головы, пока мы втроем располагались друг напротив друга. За маленьким нестекленным окошком вовсю занималась ночь, ставни еще не закрыли, и прохладный пряный воздух гулял по горнице.       — Я Исхор, староста деревни, как ваши имена, добрые люди?       Представлять нас я решил доверить Зелану.       — Зелан, двуполосый Его Величества, это мой друг Тимур.       — Значит, ушли с поста.       — Это была верная смерть — остаться.       — Что ж, можете переночевать. Только обещайте, что уйдете сразу на рассвете.       Мы озадаченно кивнули.       — К чему такая поспешность? — мне действительно было интересно, ведь мы могли заплатить, и заплатить хорошо.       — Нехорошее в наших краях завелось. Лучше вам же будет уйти скорее.       Мы переглянулись. Двуполосый сжал губы в тонкую полосу, кивнул.       — Как вы нас разместите?       — Вы вдвоем можете остаться у меня, остальных расселим по домам, кому места не хватит — в хлева и курятники, в бани положим. Переночуете, снедь мы вам дадим. После чего направляйтесь к Большим Туескам. Через лес пойдете — только не ночуйте. Поэтому и говорю что вставать вам рано. Еще засветло.       Так и решили.       Нас накормили свежим хлебом и жирным молоком. Уложили спать. А наутро деревни уже не было.