Когда расцветет мэйхуа

А всего-то Между нищим и господином Бумаги оконной Тоненький слой! Лю Баньнун

Тихий свист ветра сплетается со скрипом старых половиц, будто злые духи воют под крохотными окошками. Как знать, быть может, разъяренные призраки в самом деле явились за гостем покосившегося домишки, пришли за губителем сотен душ. Сегодня – особый день: звенит фарфор, сырой запах гниющих досок сменился душистым ароматом настоявшегося пуэра. Молчание, кажется, стало ощутимым, давящим; и само это мрачное место словно тяготеет над всяким гостем, будто любое слово может нарушить царящую здесь гармонию, разбить тишину на тысячи звенящих осколков. - Зачем ты пришел, Фенг? – мягкий, бархатный голос хозяина дома, будто маслом растекающийся по тишине. Все здесь под стать ему, хрупкому, закутанному в темно-красный ханьфу* силуэту. Он двигается до невозможного медленно, размеренно, шурша длинными рукавами, похожими на широкие крылья. Даже имя его, вырвавшееся у гостя тихим выдохом – «Хань», надобно только шептать. С грустной улыбкой хозяин осторожно разливает пуэр по фарфоровым чашам, придерживая шелковый рукав и обнажая тонкое запястье. Фенг глубоко вздыхает, с трудом скрывая недовольство: все та же фигура мальчишки, ничуть не изменившаяся за годы разлуки. - Я пришел за тобой, - чеканит гость, не сводя с Ханя пристального взгляда серых, отливающих сталью глаз. Смешок. Хань качает головой и, необычайно спокойный, вдыхает землистый аромат пуэра. Снова воцаряется тишина. Фенг, с тяжелым сердцем ожидающий ответа, так и не прикоснулся к чаю. - Пей, генерал, - кивает юноша, опуская голову, так, что длинные свинцово-черные волосы с легкой паутиной седины теперь скрывают от взгляда гостя его мальчишеское лицо. – Быть может, мы в последний раз беседуем за чашами чая. Тяжелая ладонь воина опускается на стол, жалобно звенит фарфор. Он словно намеренно пытается разрушить смиренную тишину этого места, развеять обреченность, которой дышит весь дом. Фенг смотрит на Ханя хмуро, исподлобья, но мальчишка, кажется, совсем не замечает этого грозного взгляда. - Не играй со мной! – едва не рычит генерал, и юноша в ответ со звоном ставит чашу на кривой стол, наспех прикрытый пожелтевшим шелком. - Я ждал достаточно, - Хань выпрямляется, расправляет костлявые плечи. Подхватывает едва не соскользнувший ворот ханьфу. – Теперь подожди ты. Возмущение в груди генерала все нарастает. Как может этот мальчишка так легко бросаться обвинениями? Ведь он, Цао Фенг, все эти годы не сидел на месте! Он выполнял свой долг перед империей, он следовал за своим предназначением. Кто, как не сын Шан-ди*, должен поддерживать покой своего народа, преумножать его величие и славу? Нет, оставить свою святую цель ради чувств Фенг никак не мог. Пускай он и соврет, если скажет, что не думал об этом. Что не засыпал каждую ночь с мыслями о желанном и таком далеком возлюбленном. Неужто Хань, нежный и теплый, давно забыл о генерале? Когда горечь разлуки так изменила его? Сколько месяцев назад? Фенг слишком хорошо помнит юношу, живущего здесь всего несколькими годами ранее. Помнит его живые, яркие глаза, излюбленную дерзкую ухмылку и едва заметный запах хризантем от черных, угольных волос. Неужто он виной тому, во что превратился Хань? - За что? – дрожащий шепот. Только теперь Фенг замечает, что сжимает хрупкое запястье. Кажется, еще немного – и слабые, тоненькие косточки будут крошиться в его ладонях. Прямо сейчас воину ничего не стоит сломать мальчишке хребет, выпотрошить его, как дичь. Воображение с удивительной живостью рисует страшные картины: струи крови, сочащиеся из рваных ран, текущие по бледному содрогающемуся телу, сломанные кости, вспарывающие нежную кожу… Фенг представляет себе эти пронзительные, отдающиеся звоном в ушах вопли – точно так наверняка кричал бы Хань от каждого удара его меча. Генерал в ужасе качает головой. Слишком много лет он провел на войне, слишком. - За то, что я тебя люблю, - обвиняюще цедит он сквозь зубы. Фенг злится именно на это. На то трепетное, нежное чувство, которое испытывает, с которым ничего не может поделать. Злится на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, на горящие ясные глаза, на запах хризантем от угольных волос. Повыдирать бы теперь эту пугающую седину, чтобы не осталось ни единого белого волоска. – Ведь я пришел к тебе, как обещал! - Когда расцветет мэйхуа*, - качает головой Хань, и от печального его взгляда что-то до боли щемит в груди Фенга. Юноша поджимает тонкие губы, нервно проводя ладонью по старому, изношенному шелку, прикрывающему такую же изношенную столешницу. Генералу кажется, что он, в своих расшитых золотом одеждах и блестящем панцире, здесь совсем не к месту. – Ты обещал вернуться, когда расцветет мэйхуа. Но взгляни! Слива давно отцвела. И не один раз за годы, что я тебя ждал, мой генерал. Не один раз... _____________________________________________ * ханьфу – традиционный наряд, надевающийся, как правило, по особенно торжественным случаям. Представлял собой верхнюю рубаху до колена с широкими рукавами, подвязанную поясом, и расширяющуюся к низу длинную юбку. * Шан-ди – он же Яшмовый владыка, он же Небо, он же верховное божество даосского пантеона. Словом, император небес, почитаемый и трактуемый разными народностями на свой лад. * мэйхуа – китайская слива, знаменитая тем, что цветет зимой. Часто изображается заметенной снегом, является олицетворением стойкости и триумфа.