Когда расцветет мэйхуа

Жил в темном храме юноша-монах, Торжественно-надменные святые Монаху заменили отчий дом, Родную мать и радости простые. Он был красив, но телом вял и слаб, Был тусклым взгляд, медлительны движенья, И все-таки угасли не совсем В его душе живые впечатленья. Ван Цзинчжи

По извилистой горной тропе неторопливо шел хромой юноша, в руках его – длинная палка, похожая на таинственный посох, но, очевидно, служащая в действительности тростью. Одет он был просто: длинная рубаха безо всякой вышивки, изношенная обувь; любой, завидев его, без сомнений решил бы, что юноша – даос. И, надо сказать, решил бы верно, тому свидетельствовали и лицо, уж слишком умиротворенное для столь юного создания, и увесистая тыква-горлянка* на широком поясе. Зоркий взгляд наблюдателя непременно признал бы в юноше омегу, а ценители искусства наверняка отметили бы, как хорош собой загадочный даос. Несомненно, они поразились бы стойкости, с которой незнакомец преодолевал свой путь, а он, в свою очередь, заметив, наконец, попутчиков, скромно представился бы: «Хэшан* Хань по прозванию Хромой». Однако никаких свидетелей одинокого путешествия юноши поблизости не имелось, а потому оценить труды Хромого Ханя было решительно некому. Шел третий день, и он все упорно пытался добраться до родного дома, в котором не гостил уже как восемь лет. Очевидно, именно по причине тягостей дороги: человеку с таким увечьем трудно было бы преодолевать путь, ведущий через горы, достаточно часто, а в монастыре, разумеется, ни лошадей, ни даже ослов не водилось. «Не пристало уважающему себя даосу путешествовать верхом!» - многозначительно провозглашали старые монахи. Что ж, юный Хань себя уважал. Помощи не ждал, на трудности не роптал, питался в дороге скромно: словом, вел себя, как подобает самому приличному из даосов. Так, во всяком случае, ему казалось. И Хань искренне надеялся, что семья, оставившая его на воспитание монастырским мудрецам, будет довольна повзрослевшим, поумневшим сыном. Подумать только, какая ирония: проведя долгие годы в обучении древним знаниям, юноша, тем не менее, так и остался наивным, совершенно неподготовленным к настоящим тяготам, к настоящим лишениям. Горящий взгляд его темных очей устремлялся вперед, как взгляд всякого юнца, ждущего в конце долгого пути заслуженного счастья. Хромой Хань, прилежный ученик и праведный монах, в самом деле заслуживал хоть немного радости в своей серой, ничем не примечательной жизни. Однако незримой рукой кого-то всемогущего и капризного, как дитя, судьба юноши была написала совсем иначе: родной дом, громадный и роскошный в воспоминаниях, встретил Ханя скрипящими ставнями, стенами, поросшими мхом, да протяжными стонами, доносящимися из приоткрытой двери. Тоже, разумеется, отвратительно скрипящей. Не трудно представить себе, как был разочарован юный хэшан, застав родительский дом покосившимся и гниющим. Горящий взгляд потух, и тихий, свистящий вздох вырвался из сжимающейся в огорчении груди. Хань понял, что с возвращением домой ничего не изменится. Разве что работать придется больше руками, чем умом. - Хань! – отец, заметив у порога сына, встречал его измученной улыбкой. Одет он был, как показалось Ханю, в тот же самый халат, в котором восемь лет назад провожал мальчишку до даосского храма. - Отец, - почтительно отозвался юноша, склоняясь перед уважаемым родителем. И снова стон. Удивленно вскинув голову, юноша невольно содрогнулся от боли в голосе незнакомца. Подумать только, даже традиционное приветствие спустя долгие годы разлуки с семьей должно быть в этот день омрачено! Хань был воспитанником монастыря, презирающего конфуцианские догматы*, однако, рожденный в дворянской семье, юноша глубоко почитал строгий церемониал. - Должно быть, сами боги послали тебя к нам! – на постаревшем лице отца расцвела улыбка, полная надежды. И Хань больше не волновался об опущенных традициях. – Здесь генерал, он умирает… Юноша не услышал больше ни слова из того, о чем сбивчиво говорил взволнованный родитель. Кто-то умирал здесь, на гниющих досках старого дома, в день, когда Хромой Хань вернулся, наконец, к семье. Нет, он никак не мог позволить незнакомцу умереть! Впрочем, легко думать о спасении, пока не видишь крови. Стоило только подойти к окрасившимся багровым циновкам, как сердце ухнуло и упало куда-то вниз, казалось, ниже устрашающего царства Диюй*: на пыльном полу лежал мужчина с окровавленными повязками на груди. Точеное его лицо, выдававшее в нем представителя благородной знати, исказилось от боли и посинело, волосы, некогда стянутые в тугой пучок, растрепаны, и глаза, невероятно светлые, как само небо перед бурей, горели безумием лихорадки. Словно во сне, Хань опустился на колени перед раненым генералом, а мысли его спутанными нитями клубились и метались. Как быть? Кроме него самого, никто не сможет помочь несчастному, пускай хэшану еще ни разу не доводилось применить свои знания на практике. Юноша все больше склонялся к необходимости прибегнуть к тайнам даосской магии: слишком глубока была рана генерала, слишком мало оставалось времени. Пока изготовится исцеляющее зелье, пока загустеет лечебная мазь, мужчина будет уже трижды мертв. Решительно поджав тонкие губы, Хромой Хань дрожащими пальцами потянулся к заветной тыкве-горлянке. В ней давно уже плескалось колдовство, целебные воды и чудодейственные пески. И пусть сам Яшмовый владыка станет свидетелем: хэшан будет пытаться сделать все, что в его силах, пока сам не рухнет замертво.

***

Он помнил только боль. И до нее – еще больше боли. Он слышал, как поют за спиной мертвые, чувствовал затылком их леденящее дыхание: - Жизнь солдата проходит, как сон… Древняя военная песнь гласила до омерзения правдиво. Пока ты воюешь, твой верный спутник – Смерть. Только время покажет, как скоро ее костлявая ладонь коснется твоего плеча, чтобы забрать туда, за спину, в царство холода и мрака. Туда, где, задыхаясь, мертвые солдаты все хрипят свою последнюю песню. - Жизнь солдата проходит, как сон, И герой ни о чем не жалеет Защищает отчизну и ночью, и днем, И одну лишь надежду лелеет… Какую надежду? Он не помнил. Да и не важно это теперь. Казалось, еще немного – и пальцы Смерти сожмут в каменных тисках, заставят развернуться, посмотреть в глаза каждому солдату, погибшему на этой войне. А потом – присоединиться к ним. К толпе бездумных, замерзающих, забытых. - Генерал, - чей-то нежный голос, полный горечи и страха, словно бы окутал теплом. Кто это? Кто зовет его из мира живых, кто жаром своего сердца отгоняет дрожащую ладонь Костлявой от плеча? - Прошу Вас, генерал. И туманы разом отступили. Исчезли тысячи холодных голосов, скрипя костями, ушла Смерть. А на смену им пришло мягкое, долгожданное спокойствие, и живительный сон накрыл шелковым покрывалом тело генерала. _____________________________________________ * тыква-горлянка – такая себе фляга, являющаяся в китайской литературе частым атрибутом даосских колдунов. * хэшан – то же, что и даосский монах. * Хань был воспитанником монастыря, презирающего конфуцианские догматы, однако, рожденный в дворянской семье, юноша глубоко почитал строгий церемониал – здесь имеется в виду конфликт между конфуцианством и даосизмом. Для первого характерен строгий церемониал, второй же презирает всякие формальные традиции. * Диюй – царство мертвых, своего рода китайский Ад со всеми вытекающими: кипящими котлами, кричащими грешниками и демонами.