Когда расцветет мэйхуа

На меня ты смотришь с грустью тайной, Словно хочешь что-то мне сказать. Нет, пожалуй, лучше промолчать: Вдруг внизу ослышатся случайно. Чэнь Мэнцзя

Ласковые руки осторожно приподняли ворот рубахи, пригладили растрепавшиеся волосы генерала и оправили одеяла; Фенг со вздохом качнул головой: будто солдатам, что вот-вот ворвутся в гостевые покои, будет дело до того, опрятно ли он выглядит! Хань только зашипел недовольно, хмурясь и спешно стягивая с себя пао*: - Ты обещал довериться мне, - строго, почти обвиняюще шептал он. Щеки мальчишки покрыл легкий румянец; Хань скинул монашеское одеяние на пол, оставшись в одной лишь тонкой нижней рубахе. Сердце Фенга кольнуло от чувства вины: вряд ли юному монаху приходилось раньше раздеваться перед мужчиной. И даже если – уж точно не приходилось при столь напряженных обстоятельствах, когда у самого порога снова сторожит Смерть. Генерал понимал, неожиданно раскованные действия Ханя – необходимые меры, мальчик явно что-то придумал и теперь наступал на горло гордости, чтобы защитить Фенга. Все это, впрочем, никак не могло повлиять на бесстыдное желание рассматривать, вглядываться в очертания изящной фигуры под легкой, едва прикрывающей наготу тканью. Хань, храбрясь, сел на край генеральского ложа; за дверью уже послышался скрип половиц и топот ног незваных гостей. «Уйди с дороги, старик!» - едва не рычал чей-то голос совсем близко. - Что бы я ни делал, прошу Вас, притворитесь, словно так все и должно быть, - наконец, заглядывая в сверкающие сталью глаза, выпалил юноша. Ладонь, скользнувшая по щеке, показалась генералу нежнее шелка, а губы, накрывшие его собственные – слаще меда. На мгновение весь мир словно бы замер, а сам Фенг будто потерял и слух, и зренье, оставив всю власть над телом ощущениям от прикосновений, мягких и легких, как если бы пролетающая мимо ласточка случайно коснулась крылом. Ни грохот напрочь выломанных дверей, ни звон обнажившегося оружия, ни чей-то гортанный возглас – ничто не разрушило волшебства мимолетной близости. Испуганно ахнув и отстранившись, Хань отскочил в сторону, спешно подобрал с пола рубаху и попытался прикрыться ею. Растерянно моргнув, генерал хмуро огляделся по сторонам, все еще не вполне понимая смысл всего происходящего. Каждая клеточка его тела, казалось, ожидала в напряжении первого выпада меча; Фенг твердо решил, что сегодня во что бы то ни стало попытается защитить мальчишку. Пускай даже ценой собственной жизни. Человек с жестким морщинистым лицом вышел вперед; очевидно, капитан отряда, решил про себя генерал. Меч в его руках все еще был обнажен, но взгляд… О, невозможно описать, как необычайна, как поразительна была эта перемена, стоило только вражескому солдату, секунду назад готовому порешить каждого в этой комнате, увидать раскрасневшееся личико мальчика. Стоило только заметить эти кротко опущенные веки и нежное плечико, видневшееся в покосившемся вороте рубахи. Неловко кашлянув и отвернувшись, капитан нервным движением убрал меч обратно в ножны, а потом, наконец, заговорил голосом, похожим на собачий лай: - Кто этот мужчина в вашем доме? Опережая испуганного старика-отца, Хань возмущенно вздохнул и выпалил, все еще пытаясь натянуть ткань своего одеяния, казалось, до самых ушей: - Да как Вы можете!.. Конечно, он мой жених, - мальчишка взволнованно отвел взгляд и добавил, лепеча: - Не могли бы Вы отвернуться? Мне нужно одеться… Вот и настал черед Фенга вступать в игру; восхищенный смелостью и смекалкой Ханя, генерал постарался ощутить себя женихом едва одетого юноши, на которого глазел сейчас целый отряд мужчин. Надо сказать, вышло это на удивление легко, поскольку господин Цао и вправду не желал делить юного хэшана с кем-либо еще, даже если это означало всего лишь взгляды других. - Если я тяжело ранен, - ворчливо начал Фенг, кривясь в негодовании. – Это не значит, что мою семью могут оскорблять! Пусть даже благородные люди. Я не потерплю подобного в своем доме. Обескураженный, капитан вражеского отряда поспешил отступить на шаг, искренне веря в разыгранный перед ним спектакль. - Прошу простить нас за вторжение, - резкий жест – и мечи всех солдат уже спрятаны, воины расслаблены и огорчены неудачей. – Но мы ищем здесь генерала Цао. Вы, часом… Фенг рассмеялся; хрипло и искренне, как должно смеяться простым мужикам, крестьянам и купцам. Пожалуй, ему даже начала нравиться эта роль обыкновенного жителя Поднебесной, окруженного заботой и любовью юного суженого. - А императора Вам не поискать, в экой-то глуши? – качнув головой, генерал махнул рукой и сипло продолжил, заметно повеселевший: - Что ж, будь он здесь, я непременно выдал бы негодяя. Покончили бы с войной и, глядишь, налогов с нас сдирали бы меньше. Да! – тяжелый вздох и немного болезненных кряхтений для убедительности, что вкупе с тяжкими вздохами рисовало картину трогательную и нежную: раненый охотник, уединившийся с верным возлюбленным, не иначе. – Могу предложить воинам только ужин. А после – уходите. Иначе, клянусь небом, порублю каждого, кто видел моего жениха! «Хорошо звучит, - думалось меж тем Фенгу, радостному от этого неуловимого чувства, словно бы только что перехитрил саму Смерть. – Жених!» Ему представился Хань, одетый, как дворцовые юноши, в дорогие шелка, и в мечтаниях генерала вышитые на них золотые императорские драконы были к лицу скромному мальчику-даосу.

***

Тихий свет, блуждающий где-то впереди, в зарослях слив и кустарников – словно полярная звезда во тьме леса. Кто-то шел, и в руках его качался красный фонарик; генерал спешил следом, хмурился, взволнован и напряжен. Этой ночью Фенг не нашел в покоях Ханя, зато заметил за окнами чей-то размытый силуэт, спешащий прочь от старого дома. Мысли клубились, одна хуже другой; вдруг мальчика кто-то украл? Или, того хуже, убил, а теперь тащит в леса, чтобы там спрятать бездыханное тело юного монаха? Едва не рыча, генерал пробирался все дальше и дальше, стараясь скорее нагнать ускользающий свет фонаря. Нет, слишком многим Фенг был обязан Ханю, чтобы позволить ему погибнуть прямо здесь, у себя под носом. Тысячи благодарностей было мало, чтобы отплатить долг перед Ханем; уже дважды юноша умудрился спасти жизнь генералу. Впрочем, осыпать хэшана комплиментами, называть его «мальчиком, храбрее которого не найдется ни одного солдата», никак нельзя было перестать: слишком очаровательным становилось его смущенное личико, слишком нежным слышался тихий голосок. И Фенг продолжал, с улыбкой, лукаво, неторопливо; ему нравилось играть с мальчиком, дразнить и наблюдать за чувствами наивного монаха. Громких обещаний, однако, генерал давать не спешил. В конце концов, он никогда не мог знать наверняка, будет ли жив завтра – так о каких клятвах могла идти речь? Пока он – генерал, пока жизнь его проходит в сражениях, Фенг не принадлежит себе. А значит, подарить себя этому ласковому и невозможно смелому мальчику он тоже не способен. Так неужели сейчас, когда нежные чувства уже заполнили все нутро генерала, Хань мог исчезнуть? Страх, порожденный темнотой и ночными кошмарами, сжимал сердце сильней и сильней, так, что дышать от этого становилось все сложнее. И только глубокий вдох, во всю ослабевшую разом грудь, вернул Фенгу покой; впереди, в водах залитого лунным светом озера, омывал свое тонкое тело Хань. Руки его, черпавшие воду, казалось, ловили серебряные лучи ночного светила, и каждая капля, бегущая по изгибам плеч, бедер, груди, сияла словно бы изнутри, окутывая юношу блеском тысяч мерцающих жемчужин. Генерал смотрел. Знал, что не должен, но не мог отвести взгляда, слишком прекрасным, слишком желанным теперь был Хань. Уйти – значит, навсегда оставить в своей душе горечь сожаления. Решительный шаг вперед стал единственным верным решением; войти по колено в озеро, окутанное колдовством лунного света, и поймать в чувственные объятия мальчика, глядящего своими очами-безднами, чтобы целовать эти губы, что слаще меда, и ласкать влажную кожу, что мягче шелка. Оставалось только подхватить юношу на руки, вынести к берегу, а там – до вздохов покрывать поцелуями нежную шею и острые ключицы, гладить узкие мальчишеские бедра и дрожать от восторга, ведь осмелевшему Ханю уже совсем не страшно прикасаться в ответ. Входить в желанное тело вновь и вновь, вслушиваться в каждый звенящий стон, предаваться страсти и постыдной похоти до самого утра – именно это генерал готов был с гордостью назвать любовью. Именно это хотел бы вручить в ласковые ладони Ханя, как ценнейшую из наград. _____________________________________________ * пао – длинная рубаха-халат с узкими рукавами и характерным китайским воротничком.