Когда расцветет мэйхуа

Как сердце трепещет, как бьется тревожно! Гонюсь я за тем, что догнать невозможно. Как древний поэт, я за солнцем летел, Луну из реки раздобыть я хотел. Горит мое сердце, горит мое слово, Я – дерево, жертва пожара лесного. Огонь сокрушительный ветром раздут, И капли дождя на него не падут; И ствол мой трещит, как сухие поленья! Насколько мне хватит такого горенья? Го Можо

«Если нет в сердце влечений, в нем не найдется места для метаний» - думалось Ханю. День ото дня он повторял древнюю даосскую мудрость, чтил ее, как заповедь, потому как иначе бедолагу непременно захватили бы желания и страсти, закипающие в юной душе, не знавшей до сих пор любви. Как прекрасен, как статен был воспетый в сотнях стихов генерал! Даже прикованный к постели, он внушал трепет, каждое движение мужчины – стремительное и уверенное, словно и не покидал поля боя. А глаза! Те самые глаза, которыми восхищались поэты, которые пленяли невинных юношей. Глядящие под благородными линиями бровей внимательным, цепким взглядом, эти светло-серые очи, несомненно, могли принадлежать только сыну великого Шан-ди. Кто, как не владыка небес, мог подарить генералу Цао такие глаза, то сверкающие сталью, то отливающие эмалевой мягкостью? Господин Цао был добр. Так добр, что Хань, казалось, никогда не забудет его благодарной улыбки, взгляда, полного уважения, и теплых, ласковых слов: «Ты мой спаситель». Таких хэшану никогда никто не говорил, и потому юноша безбожно краснел, смущаясь оттого еще сильнее. Монахи давно предостерегали Ханя, советовали не поддаваться необдуманным эмоциям. Но разве чувства можно заключить в темницу разума? Бояться, в любом случае, нечего. Ведь генерал – сын Яшмового владыки. Он не способен на подлость и обман, тем более по отношению к наивному мальчишке. Впрочем, в минуты раздумий юноша все чаще полагал, что, как говорится, «пририсовал змее ноги». Надумал. Вообразил, словно благородный Цао, едва не небожитель, мог обратить внимание на увечного даоса. Стоило только подобным грустным мыслям завладеть Ханем, как мигом наваливалось непосильным грузом уныние. Тогда он стоял, вздыхая, у резного окошка, поросшего мхом, и глядел на горы, такие же холодные и далекие, как мужчина, поселившийся в душе хэшана. Вот и сейчас Хань, съедаемый неисполненными желаниями, любовался громадными пиками, устремленными ввысь. Сколько бы ни тянулись острые горные вершины, никогда им не коснуться небесной глади. Сколько бы ни бежал хромец, ему не хватит целой жизни, чтобы поравняться с воином. - Красиво, - низкий, глубокий голос раздался над самым ухом Ханя. Юноша вздрогнул, однако, вздохнув, не обернулся, стараясь не выдавать своего волнения. - Вам не следует вставать, господин Цао, - тихо, но твердо заговорил юноша. – Вам необходимо слушать мои советы, если хотите в скором времени поправиться. Вы нужны на войне, а не здесь, в лачуге, скрытой от Шан-ди грозовыми облаками. Генерал смеялся. Легко и искренне, словно нет никаких правил и запретов. Будто не существует строгого церемониала, не писано учеными-конфуцианцами, что «альфам и омегам в общении своем сближаться не должно». Хань завидовал этому удивительному легкомыслию, страдал от сковавших его догм и млел от ощущения уверенности и защищенности, возникающего рядом с господином Цао. - Как знать, быть может, это он послал меня сюда? Юноша обернулся, пораженный, и, ухмыльнувшись, только пожал плечами. Самоуверенности сыну Неба, разумеется, не занимать. - Возвращайтесь в постель, генерал Цао, - улыбаясь, хэшан почтительно кивнул, словно извиняясь за свою настойчивость. Впрочем, раскаяния в его темных глазах было не найти. – Иначе нам придется посылать за гробовщиком.

***

Скрипящие доски, шуршащие окна и двери, ветер, завывающий под прогнивающей крышей – весь дом, громадный, некогда пестреющий яркими красками у живописных гор, теперь дышал скорой погибелью. Казалось, не только непрочное строение обречено разрушиться, но и семья, единственный наследник которой – хромой колдун, вынуждена прервать свой древний род. Фенг видел, как смотрел на сына пожилой дворянин: со скорбью и виной. Словно от юноши, казалось бы, только начавшего жить, уже отвернулись небеса. Возмущенный до глубины души, генерал твердо решил, что не согласен со столь вопиющей несправедливостью. Чем же провинился перед предками несчастный калека? Словом, благодарный за спасение, очарованный невинным и вместе с тем необычайно смелым юношей, генерал некоторое время думал, что непременно расскажет государю о волшебнике-даосе, сохранившем жизнь его покорному слуге. Тогда император, конечно, не останется равнодушным к судьбе Хромого Ханя, тогда ему обязательно отыщется подходящий жених. Однако дни шли, и генерал все больше замечал за собой жгучую ревность ко всякому, кто глядел на юного хэшана. Случалось это, впрочем, не так уж и часто: выжившие солдаты, укрывшиеся в лесу неподалеку, время от времени осторожно навещали своего командира, справлялись о его здоровье и, успокоенные тихим голоском Ханя, снова уходили. Фенг велел своим людям не привлекать лишнего внимания, потому как опасался вражеских воинов, что в любой момент могли выследить его. Тогда смерть в дом хэшана придет гораздо раньше, чем на то надеялась его семья. Качая головой, генерал всякий раз старался не думать о чувствах к маленькому даосу: в конце концов, время для любви совершенно неподходящее. Где-то там, за лесами, его ждут войска, ждут и надеются, что их предводитель выжил. Все мысли его должны быть о войне, о том, как победить неуемного врага. Однако о чем бы ни думал Фенг, все три его души* неизменно стремились к хромому юноше, день и ночь проводящему рядом. Вот и теперь, стоило разомкнуть веки после тяжелого сна, как генерал увидел Ханя, свернувшегося рядом на циновках. Глубоко вздохнув, Фенг приподнялся и осторожно приблизился к спутанным волосам на затылке. Юноша пах хризантемами, и от легкого, нежного поцелуя в макушку генерала не мог бы удержать, казалось, даже сам правитель ада Яньло. Хань заворочался, завздыхал и, смущенный, наконец, сел на циновках. Хмурый, удивленный и совершенно очаровательный. Фенг мог только улыбаться, уверенный в том, что уже никому не сможет отдать этого мальчишку. - Я… У Вас была лихорадка, генерал, - опуская глаза, бормотал юноша, словно бы оправдываясь. Ему действительно не следовало находиться в покоях мужчины одному, но правило это, конечно, было благополучно опущено: кроме него, никто не смог бы ухаживать за больным. Послать за лекарем – значит, вызвать у жителей ближайшего городка подозрения, чего Фенг никак не мог допустить. Чем дольше семья сможет скрывать неожиданного гостя, тем больше у них всех шансов выжить. Ясно, что никто не посмел бы обвинить Ханя в бесчестии и блуде. Напротив, хэшан поступал благоразумно и праведно, чему могли позавидовать многие из сыновей знатных чиновников, которых богатеи-отцы старательно сватали генералу. Потому Фенг, тронутый невинностью юноши, не сумел удержаться от крепких, чувственных объятий. Хрупкое, подрагивающее от волнения тело в руках – как давно генерал не чувствовал ничего подобного! Восторг, рвущийся из груди, заполнил все нутро; Фенг горячо выдохнул, легко скользя губами по нежной шее, и едва не зарычал ликующе, почувствовав, как мальчишка доверчиво прижался к стянутой хлопковыми бинтами груди… Раздались чьи-то крики, стук копыт. Хань, опомнившись, испуганно отпрянул и, не говоря ни слова, метнулся к окну, на ходу поправляя халат, слетевший с плеч и бесстыдно обнаживший нижнюю рубаху. - Они здесь, - юноша шептал, словно солдаты, направляющиеся к дому, могли его услышать. Затаив дыхание, Фенг подошел ближе, мысли его судорожно метались, разум отчаянно пытался найти способ спастись, защитить не только себя, но и ни в чем не повинную семью хромого хэшана. Враги уже шагали по мосту, перекинутому через высыхающий пруд, покрытому облупившейся красной краской. Они приближались, качая грязно-зеленым шелком знамени, к балконам с ажурными деревянными сетками, за которыми только скрипящая дверь, а дальше... - Доверься мне, - Хань, неожиданно откинув всякую вежливость, глядел на генерала со страхом, но вместе с тем – необычайно решительно. Что-то было в этом взгляде, что-то, чего Фенг никогда и ни в ком не встречал. - Хорошо, - только кивнул генерал, и в груди его закипала злоба, порожденная чувством собственной беспомощности. Он, раненый и слабый, не сможет защитить того, кому обязан жизнью. Где же она, та мистическая сила, что дарует Фенгу победу год за годом? Где спасительная длань Шан-ди? Где колдовство, подаренное сыну Неба при рождении, где божественная неуязвимость, в которую сам генерал до сих пор не верил? _____________________________________________ * все три его души - считается, что в каждом китайце три души: телесная, земная и поминальная. Потеря хотя бы одной из душ приводит к неминуемой гибели.