Под кайфом.

Я закричала нечеловеческим голосом. Это был Джастин. Он не подавал признаков жизни. Я схватила его за руку, желая проверить пульс, но такового не было. Видимо, уже давно не было. Открытое окно билось о подоконник. Я повернула голову и заметила на нём какой-то листочек, лежащий на дневнике. — Подожди, Джастин. — Я поцеловала его в лоб, ещё не осознавая, что он действительно мёртв, и подошла к окну. Взяв в руки неаккуратно вырванный лист, я прочла:

Милая Бонни,

Если ты читаешь это, значит, я лежал около тебя и обнимал за талию пару минут назад. А за несколько часов до этого благополучно вколол лошадиную дозу героина и отошёл в мир иной. Употребление наркотиков — это плохо, но ещё хуже — тянуть человека в этот омут грязи и лжи. Я не хочу тянуть тебя сюда, Бонни. Мне кажется, ты не заслуживаешь конца вроде моего. Каждый из нас хочет немного счастья, не правда ли? Я тоже хочу, но только для тебя. Честно говоря, мне больно осознавать, что ты скатываешься туда, где побывал я. И я должен это хоть как-то остановить, даже если это стоит мне жизни. Просто посмотри на моё бездыханное тело. Неужели ты хочешь, чтобы твои родные нашли тебя в таком ужасном состоянии? Сомневаюсь. Не совершай так много ошибок, не бери пример с плохих людей. Постарайся вылечиться, иначе ты будешь такой же жалкой обузой для семьи, коей я являлся для тебя. Тебе нужен сильный человек, который сможет тебя вытащить. Но ещё больше тебе нужна ты сама. Твоё правильно мыслящее сознание. Вылечив его, ты вылечишься полностью. Не забывай меня, Бонни.

Джастин.

Я обернулась, и смысл слов, написанных на бумаге, медленно стал доходить до меня. То есть, он хотел бросить, но не мог сделать это по другому. В смерти он видел освобождение от зависимости? Крик. Ещё один. Слёзы. Нескончаемый поток слёз. Попытки привести в себя бездыханное тело. Отчаяние. А потом всё как в тумане. Похороны. Я стою в гордом одиночестве и смотрю на то, как гроб с недавно живым телом погружают в землю. Бросаю землю на крышку, при этом что-то шепча. Возвращаюсь в квартиру и долго сижу, пялясь в одну точку. Практически идеальная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я вновь беру дневник в руки и начинаю читать вслух. 24 сентября. Осталось три дня. В больнице отвратительно. Я постоянно торчу в палате один и кричу, чтобы привлечь внимание к себе. Конечно, нужно переждать ломку, но я так не могу. Мне особенно тяжело, ведь я уже давно на героине. Попытка побега фактически невозможна: разве что толкнуть медсестру и бежать, что есть сил. А меня пичкают грёбанными транквилизаторами, от которых настроение то дико приподнятое, то отвратительное, как погода за окном. Медсестра сказала, что если я буду орать, то они применят силу. Мне уже хватило один раз, приходится ходить в вещах, которые полностью закрывают тело. Не хочу. Я перестал разговаривать с ними. Рассчитывал на то, что Бонни мне поможет и принесёт хоть немного герыча. Но она так возмутилась, когда я попросил об этом, что ничего, кроме как послать её, мне не оставалось. На самом деле, это была какая-то внутренняя вспышка: смесь гнева и отчаяния, приправленная действием лекарств и вина. Я не знаю, зачем наорал на неё. То есть, он это не контролировал? 25 сентября. Сегодня на моих глазах умер парень. Его ломало так сильно, что он закашлялся и задохнулся. Отличный центр, блять. Тут я точно вылечусь. Она пришла к обеду, за час до того, как мне вкололи новую порцию успокоительных. Я выпил и уже курил, когда Бонни вошла и захотела поговорить. Мне хотелось обнять её, но вместо этого я ляпнул что-то про собачонку, а она ушла. Собственно, даже сейчас тяжело вспомнить, что я ей сказал. Я прочитал содержимое конверта, который забыла Бонни на кровати. В нём было написано что каждый, кто «лечится» в данном реабилитационном центре, выздоравливает, но умирает в среднем через полгода. Кажется, Бонни намекнула на побег, но зачем ей это, если она оплатила лечение? Я не знаю, но бежать необходимо. Через четыре часа меня повели в столовую, а оттуда я благополучно вылез в окно. Два парня побежали за мной, но догнать не смогли. Сейчас я жду её, и мои руки трясутся. Заберу у неё чёртов пакет, а потом постараюсь поговорить. Может, она поймёт меня и даст пожить человеческой жизнью до конца. </i> Он не хотел лечиться? Хотел умереть от передозировки, но позже? 26 сентября. 02:30. Я тяну в омут унижений любимого человека. Это отвратительно, если честно. Бонни тоже колется и даже не побоялась признаться в этом. Как можно скатиться до такого состояния, что даже собственное подсознание становится противным? А самое ужасное — я не могу её судить. Я подсел так же, когда помогал ей встать на ноги. Мы как будто в болоте, и чтобы выбраться, кто-то должен пойти ко дну. Так пусть им буду я. Уложив тебя, милая, я написал письмо. Затем аккуратно развёл тройную дозу и вколол внутрь. У меня остается три минуты сознательного состояния. Я быстро поставлю дневник и лист на подоконник, а сам лягу рядом. Надеюсь, ты не сильно испугаешься утром. Просто помни, что такое может случиться с тобой тоже, если ты не перестанешь. Выбирайся из болота, пока оно тебя не засосало. Кажется, я выплакала все слёзы за эти дни, потому что читая эти строки, не получилось даже изменить выражение лица. Мысли пожирали мой мозг, но снаружи я выглядела как и во все предыдущие дни. *** Я затянула жгут потуже и посмотрела на шприц. Томас тяжело вздохнул. — Ты уверена, что тебе это нужно? — осторожно спросил он, не сводя с меня глаз. Я молча нащупала вену и ввела шприц под кожу.