Похожая Вселенная.

Наверно, за те несколько лет, которые Ньют провёл в Глэйде, он должен был уже привыкнуть, что всем, даже самым родным, нужно было делиться. И, как бы противно это ни звучало, в этот список входили и люди. Потому что, как любил повторять Алби, всем парням нужно внимание и забота «знающих» людей. Ньют мог, не соврав, сказать о себе лишь одну незначительную вещь — он был собственником. Причем жутким и, когда какой-то не в меру наглый парень претендовал на «его собственность», он становился похожим на маленького разъярённого дьявола в обманчивом обличии светловолосого ангела. Но ничего поделать не мог. Конечно, он был привязан к Минхо. До дрожи в коленках, он ощущал с ним родственную, довольно крепкую связь. Кажется, это называется дружбой. Он всегда знал, что был знаком с ним раньше, и, чёрт возьми, они были лучшими друзьями. Да и сейчас оставались ими. Они могли часами говорит о том, о чём не помнили. Как бы странно это ни звучало — тело-то помнило всё, вот только голова — ни черта. Но потом его забрал Лабиринт. Нет, не в прямом смысле, но он всё чаще стал пропадать в этих серых стенах, которые были увиты противным зелёным плющом. Он отдалялся от Ньюта, пока совсем не пропал в этом огромном, тупом квадрате. Поэтому Ньют решил, правда только для себя, а точнее для своего мозга, что никогда больше не будет ни к кому привязываться. Но легче впарить ложную надежду на выживание, чем что-то доказать своему сердцу. В следующий раз он привязался к розе. К ярко-белой розе, которая росла в лесу, рядом с одной из могил. Привязался до помутнения рассудка. До противной дрожи по всему телу. Эта привязанность не была похожа на привязанность к людям, но сказать, что она была слабее — обмануть самого себя. Потому что, когда ночью она светилась ярким, белым светом, у Ньюта замирало сердце и на губах появлялась та самая светлая улыбка, которую так редко можно было увидеть на лице парня. Но потом и её умудрились забрать. В следующий раз его привязанностью стало небо. Чёрное небо с миллионами ярких звёзд на нём. Ньют не помнил ни одного названия созвездий, но эти яркие точки на бархатном небе завораживали и мутили сознание, что он вскоре начал находить в них разные образы, которые всплывали из глубин раздробленного сознания. Стоит ли говорить, что после забрали и его? Потом он привязался к дождю. Почему-то он был уверен, что с дождём приходит запах неба. Когда он чувствовал этот запах, ему казалось, что он помнит один из серых дождливых дней, когда теплые капли стекали вниз по лицу и щекотали белую шею, и, конечно, тёплое размеренное дыхание рядом с ухом. И руки, спокойно лежащие на его талии. Потом, чуть позже, Ньюту начнет казаться, что всё, к чему он умудрится привязаться, вскоре забирают от него. Он помнит, как привязался к лесу. И помнит, как на следующий день он чуть не сгорел ко всем чертям. Помнит свою привязанность к ручейку воды, и уж тем более помнит, как тот чах на его глазах. Конечно, вбить в свое сердце понимание того, что привязываться ему запрещено, у него не получилось, но хотя бы хватило ума не привязываться к людям. Что, несомненно, радовало. Через несколько лет проживания в Глэйде, он с ужасом стал понимать, что начинает привязываться к этому сраному месту. Но очередной скрежет лифта вернул ему привычную ярость и ненависть к нему. По обыкновению, хромая, он поплелся ближе к груде металла, но что-то остановило его. Страх. Он боялся. Он впервые боялся подойти к этому чёртовому лифту. До дрожи по всему телу боялся. Он чувствовал, что придет такой трындец, что ему лучше спрятаться и не показываться на белый свет, как минимум лет двести пятьдесят, пока от его скелета не останется лишь вековая пыль. И только он хотел развернуться и рвануть в Лабиринт, как. Вот он. Пришедший пиздец. Он утонул в привычном тепле карих глаз. И слава тому существу, ничего не произошло. Вообще ничего. Только вот появилось желание надавать всем по роже, чтобы они не смели больше глазеть на этого парня. Но это же ничего… Ведь так? Он понимал со всей отчетливостью, что привязываться ему не следует. Вообще-вообще. Никак. Ни капли. Н е л ь з я. Но попробуй втолковать это сердцу, и привычному «Томми», которое так легко срывалось с его губ. Но он привязался. С искренним отчаяньем. С болью. С разодранным сердцем и искусанными ногтями. И стоит ли говорить, что вскоре всё полетело в ебаную бездну?