Похожая Вселенная.

Он проснулся неожиданно; секунда — и комната освещается голубовато-белым всполохом, который заставляет съежиться под одеялом. Раз, два, три… громкий грохот, практически над самым ухом на секунду оглушает, заставляя подавиться собственным вскриком. И повыше натянуть на себя покрывало. Страх липкими полосками постепенно покрывает все тело. Начинает от головы, а потом посылает импульсы всему телу — меньше секунды — и вот Томас теперь весь сплошной ужас. Минута передышки, как будто уже всё закончилось, мимолетная надежда на лучшее, и снова комната освещается голубоватым, секундным сиянием. Томас вздрагивает, и натягивает покрывало к себе на голову в попытке спрятаться. Но от самого себя ведь не спрячешься. Обнимает собственную руку, пряча в сгибе локтя глаза, чтобы не видеть яркого, секундного света. Под плотным одеялом становится трудно дышать, но он терпит, потому что страх обездвижил его тело и сейчас вылезти из-под одеяла равносильно самоубийству. В комнату снова ворвался грохот. Он трясётся, как ребенок, всхлипывает, практически неслышно, но ощутимо, вздрагивает всем телом. Зажмуривает глаза, сильно, до боли, и вновь утыкает в локоть. Завтра, он знает, небо утром озарится первыми лучами света, но, к сожалению, он не знает, как пережить эту чертову ночь. Теперь он не видит секундного света. Но зато отчетливо слышит грохот. Раз… кажется, всю комнату обволок резкий треск, пронзительный, который длится намного больше минуты, протяжный, зазывающий… Он как будто вновь у Лабиринта. Закрываются ворота, и он по ту сторону Врат. Такое чувство, что мозги плавятся. От страха, от боли. Он теперь не в комнате, он в Лабиринте, один, черт возьми один, у него паника. Стены серые, грязные, увитые ядовито-зелёным плющом давят на него, врываются в тело, в голову, пожирают… Он неслышно вскрикивает: комната на секунду озаряется светом и его выталкивает из собственного кошмара. Или воспоминания. Он и сам не знает. Ему срочно нужен кто-то. Любой человек, всё равно, главное сейчас ощутить тепло человеческого тела и понять, что черт возьми, он не один. Опять в мозг врывается грохот, он сворачивается в позу эмбриона, утыкается в собственные руки. И тут же, практически сразу, комната вновь озаряется вспышкой. Он в Жаровне. Повсюду летают молнии, врываясь в землю, практически, совсем рядом, и он кричит, падает, встает и вновь бежит. Рядом с ним — они. Минхо, Ньют — живые, дышат, двигаются и боятся — он справа, зовут его, орут, они как маленькие звезды, которые ведут за собой. Слева от него двигаются другие. Тру… Чак, он мертвенно-бледный, с кровавой грудью, с пустыми глазницами, Тереза, нижняя часть которой представляет из себя какое-то кровавое месиво, и еще кто-то, но он не видит, орет и падает. В него тут же попадает молния, но он не умирает, нет, он видит, как над ним склоняются о н и. Комната озаряется секундным светом, его выбрасывает, и тут же раздается грохот. Он всхлипывает, поплотнее закутываясь в одеяло. Теперь капли дождя с силой лупят по карнизу, и становится ещё хуже. Ему нужно человеческое тепло. Он помнит, да, он помнит, убеждает в этом скорее самого себя, но он помнит, как уходил из гостиной, прощаясь со своими друзьями, поднимался по тёмной лестнице, как его опутывал страх, заставляя перестать переставлять ноги, как друзья вдруг перестают смеяться, и смотрят на него как-то странно, чуть ли не плотоядно… Стоп. Всё было не так. Он трясет головой, стараясь привести мысли в порядок. Да, страх был, но был до тех пор, пока он не щелкнул выключателем. Плохая идея спать одному. Вообще плохая идея здесь поселиться. Его сковывает лед. Он не двигается, ему страшно, он молчит. Секунда, и вновь всё по новой. Дождь, не переставая, дубасит по карнизу, не спасают даже шторы, слой одеяла и собственный локоть — свет всё равно просачивается и достигает глаз. От грома не спасает даже дождь и закрытые окна. Он и сам не понимает, откуда у него появились силы, но после очередного раската он вскакивает с кровати и вылетает в коридор, попутно запутавшись в одеяле, чуть не падая на пол. Теперь он похож на призрака, замотанный белой тканью. В коридоре становится до ужаса страшно, и он уже проклинает себя, что вообще решил выйти из уютной комнаты. Тут окна. Они не закрыты никакой тканью, поэтому очередная вспышка, и вот он сидит под подоконником, рядом с батарей, завернутый в одеяло, как в кокон, и дрожит. Раздается грохот, и он пережидает наплыв дикого, животного ужаса. Теперь главное вновь встать на ноги и куда-нибудь пойти. Сам не знает почему, поднимает на ноги, как от толчка, и, волоча за собой одеяло, идет в соседнюю комнату, потому что она ближе всего. Там Минхо. Очередная вспышка, и вот он уже у самой двери, дергая за ручку. Грохот забирает с собой всхлип Томаса — дверь заперта. Он разворачивается, и, блядь, молится, чтобы дверь Ньюта была открытой. Она дальше по коридору, практически в самом конце, рядом с огромным окном, которое выходит, блять, на огромное дерево. Ньют сам настоял на ней. Только вот не объяснил почему. И Томас никогда бы и не узнал, если бы однажды не проснулся от громкого, пронзительного крика блондина. Он выскочил тогда прямо так, в штанах, которые свалились с него при первом же шаге, но был пойман Минхо, который отрицательно покачал головой. Тихий шепот: «Все нормально», практически одними губами, и Томас запихнут обратно в комнату. Он вздрагивает, когда очередная вспышка освещает его. И опускает голову вниз, потому что, ну блядь… Теперь он смотрит на свои ноги, которые практически сливаются с полом. Почему-то все умеют справляться со своими страхами по одиночке. На утро, Ньют бодрый и улыбчивый и ничто не напоминает минувший инцидент; а Минхо не зря запирает комнату. А Томас… Томас не умеет. Может потому что младше парней практически на два года. Он и сам не помнит, как добрался до двери, зато отчетливо понимает, что пару раз точно садился на пол, под подоконник, и решал, что останется спать здесь, пусть даже сдохнет от страха. Он тихо толкает дверь, и выдыхает. Она открыта. Дверь тихо скрипит, и Томас морщится. Очередная вспышка, совсем рядом с ним, и вот он уже в комнате Ньюта, прислонившись к двери и сползший по ней на пол. Он утыкается в колени, и медленно выдыхает, пытаясь справиться с нахлынувшим страхом. — Томми? Хрипло, практически не слышно, и Томасу только кажется, потому что окончание фразы тонет в оглушительном грохоте. Он съеживается под одеялом, хрипит безнадёжно, и прижимает к себе свои холодные руки. Он лежит на полу, свернувшись в позу эмбриона, и плачет. — Томми? — голос раздается совсем рядом, и Томас, как маленький ребенок, тут же, практически сразу, поднимает голову, и бросается на Ньюта, всхлипывая. Ньют еле удерживается на коленях, но притягивает дрожащие тело ближе к себе, что-то шепча. Томаса одолел страх. Как каждую ночь он одолевает его. Томаса трясёт, снова комната озаряется секундным светом, и, блять, он зажмуривается еще сильнее, хватаясь за плечи Ньюта чуть ли не с отчаяньем, как умирающий в воде, хватается за ветку, хотя знает, что она все равно не сможет его спасти. И практически сразу же грохот, от которого закладывает уши, и он тихо вскрикивает, утыкаюсь Ньюту куда-то в шею. Его трясет, он не знает, что с ним происходит… Мелькающие картинки в голове, трупы, шизы, гриверы и всё подряд страшное, до ужаса неестественное. Он поглощает, забирает, заслоняет, лёгкие горят огнём, он сдавливает их, крошит кости и давит сердце. — Дыши, ты, придурок, — доходит словно сквозь вату, и он вдыхает. С хрипом, со стоном, но вдыхает, чему безумно рад. — Вставай, идиот, — его тянут руки, сильные руки, он сам не понимает куда, но послушно встает и переставляет ноги. Залезает под одеяло и тут же скручивается, прижимая к себе руки. Зажмуривается до боли, чтобы не видеть, но все равно слышит раскат грома, и вздрагивает; пытаясь успокоиться, он ищет опору. И находит её. Кровать прогнулась под тяжестью еще одного тела, и руки, с холодными пальцами, разворачивают Томаса и прижимают его к себе. Он выдыхает куда-то в шею Ньюта, зажмуривает глаза, и пододвигается ближе. Ньют смеется. Тихим, нежным смехом, и Томасу кажется, что гром никогда не сможет перебить его. Он хватает Ньюта за руку, и большим пальцем поглаживает его запястье, постепенно успокаиваясь. Мелькнула еще одна вспышка, но казалось, она где-то далеко, в другом месте, не здесь. И Томас больше не вздрагивает, потому что он теперь не боится открыть глаза, он смотрит в глаза Ньюту и тонет в этом бурлящем океане его слегка печальных глаз, но они светятся такой нежностью, что у Томаса ласково перехватывает дыхание. У Ньюта холодные пальцы, от которых Томас немного фанатеет, хотя даже не так, Томас немного от них зависим, но все же. Ньют плавно перебирает пальцами пряди запутанных, темных волос и молчит. Томас же, не отпуская запястья, скользит по нему своими, от страха, холодными пальцами и тоже хранит молчание. Капли больше не ломают карниз — дождь закончился. Где-то издали, до комнаты еще долетают отблески света, но и они вскоре исчезают, забирая с собой и раскаты грома. В комнате Ньют тихо целует Томаса в кончик носа, и выдыхает тому в волосы, притягивая к себе еще слегка подрагивающие от страха тело. Да, Томас не может в одиночку бороться со своими страхами, но у него есть Ньют, и вдвоём они поборют ненавистные кошмары своего разума.