Похожая Вселенная.

У Ньюта руки — вечно холодные, с тонкими пальцами и хрупкими запястьями. Их греть в своих хочется постоянно, целовать заломанные пальцы, скользить ниже, касаясь лишь одними губами, чуть приоткрытыми, отчего потом холодит кожу теплым ветром; Ньют улыбается на это, сам того не ведая, проводит своими пальцами по чужому затылку. Сбитым дыханием щекочет кожу, целует щеку так же, едва прикасаясь. Томас любит — смотреть в глаза и тонутьтонутьтонуть в голубом омуте, выцеловывая нити вен на запястье. Но он не помнит правда, только совсем-совсем возможно: так можно тонуть и в море, только море водой пробирается в легкие, топит, а Ньют там, давно уже — своим дыханием заполошным, ярким, до безумия вкусным, нежным. Оживляет. Ньют вообще — весь соткан из нежности. Гладит спину в объятиях, прячет отчего-то красные щеки в сгибе плеча, будто от мягкости своей хочет спрятаться, но целует нежную кожу шеи, что переходит в плечо. Теплым дыханием плывет по коже, касается щеки, скользит губами ниже, аккуратно целуя, практически не прикасаясь, словно боится запачкать. Все чаще, Ньют прячет руки под толстые одежды, смотрит иногда затравлено, будто опасается. Боится подходит ближе, шарахается от протянутой руки — прочь. Качает головой и боитсябоитсябоится. Томас замечает. Томас кусает обветренные губы. Томас отходит на шаг. У Томаса холодит где-то под ребрами в такие моменты, кончики пальцев немеют так сильно, что становится невыносимо больно. В такие дни, ночью тени выходят на охоту. Утопают, прячутся по темным углам, наблюдают зелеными глазами, шорохом по половицам, чужим шепотом, неясным гулом. Когда тени выходят на охоту — они забираются под кожу и рвутрвутрвут слабое тело. Томас помнит, вспоминает моменты — ночь теней, так они ее называли в детстве. Боялись ее правда совсем еще детьми. Сжатыми легкими и твердой хваткой на шее — такие ночи, где властвуют тени, забыть невозможно. Такие ночи убивают, оставляя в живых. Сейчас Томас — взрослый. Но ему так с т р а ш н о. Сейчас такая ночь. Для Ньюта эти ночи — возвращение прошлого. Прошлого, которого он не помнит. Сестра, которую он не знает, не знает, что та у него есть, просто шепчет что-то о светлых, длинных волосах, что мокрыми от снега прядями ложатся в его ладонь, гул Лабиринта, страшный, как будто живой, его стены, обвитые зеленым, мерзким плющом и сломанная нога. Отчаяние, что затягивает глубже, игра в прятки, где ты — проигравший, даже не успевший начать игру. Ньют забывает, отталкивая чужие руки. Кричит, дерется, больно бьёт наотмашь по лицу. Томас для него — новый человек. А новых людей Ньют ненавидит. Особенно с темной меткой П.О.Р.О.К.а на одежде. Особенно, если ты сам этот П.О.Р.О.К. Ньют кусает — больно в плечо, не слышит совсем, синие вены, что Томас так привык целовать — черные, гнилые. И тянутся, тянутся выше, переползая грубыми кляксами на грудь. Ньют гниет как будто изнутри. Томас его любитлюбитлюбит. В глазах — ни капли разума. Лишь тьма. Игра в прятки проиграна самим Ньютом, но Томас борется за него сам — поцелуями в щеку, что покрывают позже всю кожу, своими пальцами нежными по телу. Шепотом. — Вспомни, просто вспомни, пожалуйста, вспомни. Я все для тебя отдам, вспомни, вспомни меня. Ньют не помнит. Ньют кусает больно — словно хочет выдрать кусок. Рвет ногтями нежную кожу на спине. В агонии бьется сам, что-то хрипит и бьет по ребрам острыми логтями. Томас держит крепко, чувствует кости и тонкую кожу. Томас плачет, не от боли правда, от того, что когда-то Ньют кусал его не так, совсем по-другому, — более нежно, мягко, так, что вниз по телу тепло струилось, волнами ласковыми, приятными. Ньют шептал тогда, утирая слезы: — Ходячая ты, блядь, катастрофа, суицидник недоделанный, герой ебаный. И целовал, целовал, целовал. Выгибался в его руках и оставлял красные полосы на спине, разрываясь от наслаждения. И целовал блестящую от пота кожу, горел им и дышал тоже. Он так его любил, Томас знает, он помнит. Поэтому сейчас целует своего Ньюта в обнаженную шею, кожа под его губами напряжена от крика, рвется в спазме. — Пожалуйстапожалуйстапожалуйста, Ньют, вспомни меня, я умоляю тебя. Удар приходится в живот. Томас чувствует — последний. Сомнения в действиях, поэтому он слабее всех остальных, чуть смазанный, как будто в последний момент остановленный. Ньют затихает резко, как будто по щелчку пальцев. Сознание проясняется, туман впитывается в сознание, оставляя лишь привкус металла во рту, реальность топит тенями по углам и сильными руками, что держат ослабшее тело. Дышит неровно, рвано. Пальцы ломает и дрожит. Наконец, обмякает в объятиях, затихает. Как после шторма затихает море. Он прячет лицо, слезы текут из глаз мутными каплями, забирая с собой кровь со щек. Черные кляксы на груди исчезают, будто впитываются под кожу. Только кровь в венах так и течет чернотой. Их близость сейчас — что-то гнетущее, плохое, рваное, но Ньют тянется к его губам в поцелуе, прикасается едва-едва, будто боится, что его оттолкнут, повяжут на цепь как домашнее животное, чтобы вход охраняло. Под чужими руками — тело дрожит. Томас целует в шею, потом — в плечо. Руками скользит ниже. Отдается. Как когда-то давно, в тот самый первый, неловкий раз, когда нежность скользила прикосновениями по телу, когда поцелуи горячие и пламя любви, что по ребрам скользило теплым дыханием. Если это все, что ему осталось — лишь воспоминание, забытое счастье, Томас готов терпеть. Только пусть Ньют, его Ньют, просто еще немного будет рядом с ним. Но с рассветом приходит пора проснуться.