Похожая Вселенная.

Когда на лагерь наползает закат, Томас позволяет себе на секунду оторвать взгляд от чужого имени, нацарапанного на сером камне, и посмотреть вдаль. Там, где темнеет море и размытый горизонт озаряется последними бликами розового оттенка, наполняя карюю радужку светом, улыбается Ньют лучами предзакатного солнца. С приходом ночи чужие глаза теряют всякий свет и лучики морщин на лбу прорисовывают четкие линии боли. Томасу часто снятся сны. Когда ему удается уснуть. Словно склеенные из обрывков его воспоминаний, они цветами друг с другом не сочетаются совершенно и распадаются на куски при первом неосторожном вздохе. Увитые плющем стены Лабиринта почему-то наполняются красным, ползущим, небо звездами раскидывается хаотично, осыпающими искрами на берегу пустыни; разные картинки, размытые. Цветами блеклыми застилающие глаза. Томасу снится Ньют. Там он ему улыбается ярко, словно предзакатное солнце — сердце ноет в груди; треплет спутанные волосы длинными пальцами и что-то мурлычет себе под нос, мотивом неясным, скомканным. Томас сам к нему осторожно прикасается, к щеке сломанными пальцами тянется — он теплый, ж и в о й (ведь не холодит кончики пальцев холодный, мраморный камень). Родной. Ночь таинственно искрит всполохами звезд над умирающей планетой, маслянистая луна отражается в воде рябью желтого цвета — некрасиво, но очень-очень знакомо, как будто уже была где-то эта же самая ночь, правда, — опадают листья клена, укрывая его палатку мнимой теплотой, оранжевым одеялом. И чужие руки накрывают нежностью, обнимая сзади. Томас бредит в сонной лихорадке, его гладят чужие руки, что-то шепчет незримая тень; и ветер судорожно распахивает незакрепленные ткани палатки, словно кто-то обязан войти — яркий, живой, с голубыми глазами и улыбкой — такой мягкий, влюбленный в него. Но никто не входит. Лишь поют у костра струны гитары, перебираемые ветром и чужими пальцами и тихий голос, неслышный совсем, слишком хриплый для человека — но абсолютно точно узнаваемый, (он его помнит еще с Лабиринта, хотя и помнить не должен — так надо), поет что-то о сгнившем насквозь мире и черных, погибших глазах. Музыка не о любви и не о жизни, мотивом смерти и границе отчаяния, где в могиле похоронен кто-то родной. И голос над ухом призрачный вторит ему, тому ночному, живому, скользит дыхание по нежной коже, мурашками песни по телу. Он знакомый тоже, лихорадит чувствами, он шептал по ночам слова любви, так, как будто его никто не услышит, хотя и слышали — все. Он не боялся никогда, улыбался и за руку держал крепко. Был ощутимой помощью за плечом. Томас ночь любит и одновременно ненавидит. Как и все на этом треклятом острове, не может спать призраками рядом с кроватью. Лишь вслушивается в вой волн, разбивающиеся об утес. Остров надежды без надежды внутри. Но музыка в сердце задевает прослойки гранита, которые строятся с раннего утра до темноты, и слезы неощутимо скользят по щекам, вытираемые чужими руками. Скинуть с себя незримую тень. Улыбнутся в ответ на грусть в голубых глазах. Он не сходит с ума, и ничего не болит, ведь сердце оставлено в стенах порока. А пальцы в его руках — холодные до жути, зрение подводит и чужие глаза напротив — вновь черные. Не голубые. Томас хотел бы почувствовать свободу, выходя из палатки и оставляя его одного. Но свобода осталась где-то там, в последнем городе П.О.Р.О.Ка, с тем, кого он не спас. Теперь, здесь — лишь собственное сумасшествие и скользящие по чужим губам губы. Минхо никогда ничего не спрашивает, когда воздух над ухом тянет теплотой и чужим дыханием. Ведь призраки приходят не только к нему. Призраки как будто люди. Тени живые в чужой голове. Лишь подвинется чуть дальше, освобождая место у огня, передаст гитару, которая теперь молчит, и протянет замершие пальцы к огню. Тишина. Ветер треплет волосы и струны. Гладят ледяные пальцы теплоту тела, глаза застилают чужие — светятся черно-голубым. Безумие с прежней любовью. — Он ведь был нашим другом. А мы не смогли. Не успели, знаешь. Помнишь? Не высказанным вопросом. Все ли ты помнишь? Как выглядел, чем дышал (даже если тобой), что любил (или кого). Помнить нельзя забыть. Поставь запятую сам если не хочешь окончательно сойти с ума. Томас усмехнется горечью в чужие глаза. — Друг для тебя. Для меня — нечто неспасенное большее. Ветер треплет нежно струны гитары. Как когда-то давно, рядом с таким же костром, только лишь в бетонной коробке, кто-то знаком(в)ый, напевал всю ту же мелодию ограниченных фраз.