Verba volant, scripta manent.

Здравствуй, дорогой дневник. Это уже 512 запись, можно сказать, юбилейная. Я не знаю, зачем я все это тебе пишу, но дядя Ник посоветовал мне вести тебя, сказав, что это делает человека ор-га-ни-зо-ван-ным. Вот такое сложное и умное слово. Я посмотрела в словаре, что оно означает, правда, так и не поняла, зачем мне быть еще более организованной. Игрушки за собой я всегда прибираю, одежду на ночь аккуратно вешаю в шкаф, посуду мою сразу после еды… Но дядя Ник очень-очень умный, он плохого не посоветует. На самом деле он мне никакой не дядя, он друг моего отца, но я бы хотела, чтобы у меня был такой папа, как он. Наверное, мисс Нельсон бы рассердилась, если бы увидела эти слова, но врать нехорошо. Тем более тебе, мой дневничок. Если будет что-то, чего тебе нельзя сообщать, я просто не буду об этом писать, вот. Отец вернулся из очередной поездки. Это и хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что мисс Нельсон теперь будет приходить раз в два-три дня. Нет, она на самом деле хорошая… Отец Джозеф говорит, что все люди хорошие, только некоторые почему-то стараются скрыть эту свою хорошесть. Не понимаю, зачем. Отец Джозеф пытался объяснить, но я все равно так и не поняла. Но ничего. Когда я стану взрослой, я обязательно поумнею и все-все-все пойму. Так вот, мисс Нельсон… Она хорошая, старается заботиться обо мне. Правда я не понимаю, почему она считает, что если я девочка – то я должна сидеть и играть в кукол? Я терпеть не могу их! У меня есть водяные пистолеты, бейсбольные бита и перчатка, и это в сто раз круче! Правда, неприятно, когда мажут зеленкой разбитые коленки. Зачем их мазать, если итак заживет? А еще от мисс Нельсон жутко пахнет. Валокордином и жареным луком. Ненавижу жареный лук, фу, гадость. Сильнее него я не люблю только жареные на гриле баклажаны (гадость несусветная) и вареный лук (тошнотворная вещь, когда вырасту и у меня будут свои дети, никогда их этим пичкать не буду). А плохого в возвращении отца, как ни странно, то, что он вернулся. Понимаешь, дорогой дневник, я его люблю… Но эта любовь, она очень-очень тихая и незаметная. Я ведь понимаю, он меня не любит, и даже знаю, почему… Как-то, я еще была младше и глупее, я спросила у него, где мама. Ну, согласись, дневничок, это как-то странно, у всех есть мамы, а у меня нет. Брррр… Он на меня ТАК глянул, я после этого неделю старалась ему на глаза вообще не показываться. Это очень жутко и страшно, видеть в глазах единственного родного человека ненависть… Но я слышу внизу разговор. Кто-то пришел, странно, я не знала, что у нас будут гости… Так что до новой встречи! Темноволосая девчушка лет шести бережно закрыла толстую тетрадь и убрала ее в вытащенный из-под кровати ящик с игрушками, на самое дно. Наверное, в любом другом доме это было бы совсем не надежное место, но у них… Ее вещи никто не трогал, ни отец, ни мисс Нельсон. А больше и некому. Голоса внизу стали тише. Мария, заправив за ухо выбившуюся из хвоста прядку, осторожно приоткрыла дверь и, стараясь ступать беззвучно, спустилась по деревянной лестнице на первый этаж. Оказавшись внизу, еле слышно перевела дыхание: пара ступенек до ужаса скрипели, а ей очень хотелось остаться незамеченной. Подобравшись к дверям в гостиную, откуда и раздавались голоса, заглянула внутрь, осторожно, одним глазом. - Пойми же ты! Ребенку нужно внимание, любовь, в конце концов. Она ребенок, она ни в чем не виновата! - Нависая над сидящим за столом и что-то отмечающим на карте отцом, сердится одноглазый негр в кожаном плаще. Его Мария знала отлично – Ник Фьюри, которого она всегда звала не иначе, как «дядя Ник». В его словах не было ничего нового для девочки. Родной отец не любил ее из-за того, что при родах умерла его жена и ее мать. Мари была на кладбище, видела могилу. На граните плиты, лежащей на зеленой траве, по которой так и хочется побегать, скинув обувь, - две даты через черту, рождения и смерти. И вторая совпадает с днем ее появления на свет. Отец равнодушно слушал, кажется, даже не особо вникая в то, что говорил его бывший сослуживец. А потом проронил. - Я все прекрасно понимаю. Но из-за нее умерла Элен. И меня не было рядом. Хватит, Ник, я не маленький мальчик, чтобы выслушивать твои нотации. Это моя дочь, и мне решать, как ее воспитывать. – Он отложил ручку, откидываясь на спинку стула и глянул на друга. – Сомневаюсь, что ты бы приехал к нам только поэтому. Что там у тебя? Фьюри кивнул, выпрямляясь и отходя к окну. - Было принято решение открыть школу. Спецшколу. Ковка высококвалифицированных кадров для нужд как армии, так и спецслужб. – Задумчиво произнес он, глядя на то, как в соседском дворе собака играет с мячом. - Дети – податливый материал. Из них можно слепить все, что угодно. – Усмехнулся отец Марии. Девочка недоуменно нахмурилась: как это – слепить? Люди же не пластилин и не глина. - Именно. Воспитание в нужном нам ключе, одновременно с развитием всех необходимых качеств и навыков. Джон, я хотел предложить тебе отдать дочь к нам. Я видел результаты тестов из спортивных секций, где она занимается. Читал отчеты тамошних психологов. Разговаривал с педагогами. Уверен, она поступит без проблем. - Поступит? – Равнодушный вопрос. - Ты и сам должен понимать, что всех подряд мы брать не будем. Жесткий отбор. Даже если в ходе обучения процент отсеявшихся достигнет 80% - все равно игра будет стоить свеч. – Пояснил Фьюри. Джон Хилл, скучающе вертя в руках ручку, кивнул. - Идет. Поступит – значит, будет там учиться. Мария, поняв, что все важное уже узнала, тихо-тихо отошла от дверей, торопливо направляясь в свою комнату. Какая-то таинственная школа ее не пугала. Ведь дядя Ник бы не стал предлагать что-то плохое. Да и чувствовала она, что учиться там будет очень и очень интересно. Хотя и, вероятно, непросто – но Мари Хилл не боялась сложностей, такой уж родилась.