1 часть
9 августа 2015 г., 11:06
Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность.
У.Шекспир "Гамлет, принц датский"
Облака плыли на запад, туда, где солнечными бликами мерцали накопительные резервуары корпорации DA. Над заводом поднимались едкие клубы пара. Мелькающие в сухостое скелеты растащенных на запчасти грузовиков были дурным предзнаменованием для проезжающих автомобилистов. Тяжелое марево поглотило автостраду. Кондиционер почил с миром. Бутылка газировки грозилась вскипеть, а по лицу Джеймса Гордона градом катился пот. В кармане лежало назначение-приговор: вбитые машинкой буквы и размашистая подпись комиссара. Накануне вечером Джим снова и снова перечитывал сухие строчки, прокручивал в памяти унизительный разговор. Сожаление горячило кровь, а голос напарника, советовавшего ему вернуться и вмазать комиссару по наглой роже, все еще звенел в ушах. Никогда еще его гордость, честь его семьи не подвергались такому удару. Однако мысль о семье придала ему сил выдержать испытание и стерпеть оскорбления. Барбара едва бы узнала в нем прежнего Джима, резкого и неспособного идти на компромисс. Новый Джим мог ей понравиться. Он медленно поджаривался на автостраде, пересекающей острова Нероуз, чтобы доказать, как сильно она ошиблась. Накручивая себя, Джим гнал вперед. Поглощенный своими мыслями, он едва не пропустил дорожный указатель. Знак был старым и заржавевшим, над ним уже успели потрудиться вандалы. «Кабби Хилл съел свою мамочку», - гласили неровные черные буквы. Джим поморщился. Выбор слов лучше любого знака напомнили ему о том, куда он направлялся. Клиника Аркхем для душевнобольных преступников – корпуса, напоминающие средневековые замки в окружении высоких оград и запущенного разросшегося парка. Мрачное место с ужасной репутацией. Местная администрация тщетно пыталась реабилитировать клинику в глазах общественности, но не могла тягаться с городскими легендами. Работать санитаром или охранником в Аркхем шли только самые отчаянные или отчаявшиеся. Джим причислил себя к обеим категориям.***
В получасе пути от Гордона доктор Пенелопа Янг выкуривала третью утреннюю сигарету в распахнутое окно своего кабинета. Горячий сквозняк беспокоил документы на столе, придавленные механической точилкой. Доктор Лесли Томпкинс, заведующая медблоком, сидела за столом. Она покачивала ногой в остроносой лодочке и вслух зачитывала черновик своего письма: Уважаемый мистер Ларсон! Я обдумала Ваше предложение занять должность в Медицинском Центре Вилльямса и принимаю его на обговоренных условиях. Боюсь, что незаконченные дела задержат меня в Аркхеме до середины месяца, но по истечении двухнедельного срока я готова приступить к выполнению своих обязанностей в Центре. Жду Вашего решения о просьбе предоставить необходимую мне и больнице технику. С почтением, доктор Л. Томпкинс. Пенелопа Янг потушила сигарету и расправила плечи, наблюдая за ленивой работой уборщика, скребущего лысой метлой дворик для прогулок. Днем кабинет наполняли голоса больных, что превращало обеденный перерыв в борьбу с приступами мигрени. Лесли Томпкинс проработала в Аркхеме на десять лет меньше доктора Янг. Она все еще не распрощалась со своими идеалами. Коротая свободные минуты в ее компании, Янг словно обращалась к своему прошлому, полному наивных мечтаний. Она была гордой женщиной, которую привлекали трудности. В свои сорок три, подтянутая и высокая, с внимательным и порой суровым взглядом и тугим узлом светлых волос, она заслужила репутацию строгой, безэмоциональной сотрудницы. Ее побаивались не только пациенты, но и некоторые коллеги. Сталкиваясь с людьми, которых она считала ниже себя по интеллектуальному развитию, доктор Янг не старалась скрыть своего пренебрежения. Людей, заслуживших ее благосклонность, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Лесли Томпкинс была одной из них, внимательная, хорошо образованная и легкая в общении. - Что думаешь? Я не слишком напориста в последних строчках? - Собираешься прощупать их бюджет? - уточнила доктор Янг и поняла, что тоном голоса выдала свое истинное отношение к сложившейся ситуации. Она чувствовала себя преданной. - Не могу же я просто оставить свои исследования. Ладно, с техникой пока повременю. - Лесли прикусила губу и сделала в черновике пару пометок. - Решай сама. Увидев твою амбициозность и желание двигаться дальше, Ларсон может оценить тебя как перспективного сотрудника. - Есть еще кое-что, - помолчав, продолжила Лесли. – Не похоже со стороны, что я бегу с тонущего корабля? - Ларсон сам предложил тебе место, к тому же переговоры начались раньше, чем у начальника Шарпа возникли проблемы с городским управлением. Интуитивно почувствовав, что дальше обсуждать ее перевод не стоит, Лесли оглядела кабинет в поисках новой темы для разговора. Заметив решетку вентиляции, откуда все еще тянуло гнилью, она спросила: - Ты так и не разобралась? Я видела фургон ремонтников в субботу. Неужели они ничего не сделали? - Они едва взглянули. Жду их сегодня, - отрывисто ответила доктор Янг. - Но Шарп снова их перехватит - потащит в аппаратную. С него требуют заключение по состоянию всей системы, после того, что случилось с Кэшем. - Пенелопа умолкла. Напомнив о недавнем инциденте, она могла укрепить решение Лесли покинуть Аркхем. Противоречивые чувства раздирали ее на части. Она желала подруге только лучшего, но радоваться тому, что остается одна, она не могла. - Надеюсь, Шарп свое получит, - с удивительной для нее резкостью откликнулась Лесли. - Выкрутится, - возразила Пенелопа с фальшивым безразличием. В окно она разглядывала подъезжающую машину. «Кто бы ты ни был, - подумала доктор Янг, – тебе здесь не понравится».***
Дежурный на проходной сидел под табличкой «Предъявите пропуск» и плакатом с перечнем запрещенных к провозу веществ и предметов. Джим представил нужные документы и замер, ожидая обыска, но его не последовало. Сдержав за зубами едкое замечание о халатности, Джим прошел на территорию лечебницы. Его встретил монумент Амадея Аркхема, грозно взирающий на окна особняка, перестроенного в административный корпус. Джим проследовал по вестибюлю в главный зал, еще две статуи основателя на массивных пьедесталах наградили его подозрительными взглядами. Кажется, покойный доктор Аркхем был довольно самолюбив. Обогнув последнюю статую в нише между лестничными пролетами, Джим свернул в восточное крыло. Зал был украшен арочными сводами и жутковатой лепниной. Здесь было душно и темно - витражные окна плохо пропускали свет. На пути Джиму встретился сонный персонал: санитар, не поднимающий глаз от пола и два охранника, тащивших под руки безвольное тело одного из пациентов. Кабинет старшего надзирателя был занят его замом. Фрэнк Боулс, крепко сбитый мужчина тридцати лет с ежиком коротко остриженных волос и полными губами, поднялся из-за стола, едва бросил взгляд на протянутые документы и наградил Джима панибратским ударом по плечу. - Вот и кавалерия, - ухмыльнулся он. - Джеймс Гордон, новый член нашей дружной семьи. Мне уже отзвонились насчет перевода, все бумаги готовы, пропуск отправлен на подпись к начальству, а новенькая форма дожидается у коменданта. - Боулс говорил быстро, сверкая белозубой улыбкой, глаза его, впрочем, оставались холодными. - Занесем тебя в учетные записи, и можешь приступать. Если готов. Джим поджал губы, упрямо задирая подбородок. - Офицер Джеймс Гордон, - поправил он. - Готов приступить к выполнению своих обязанностей. - Мы здесь все офицеры. Хотя как служивый служивому скажу: порой сюда приходят индивиды, возомнившие себя героями боевиков, не меньше, а ведь всего-то отсидели часы на дубинку и шокер. Обезьянки с гранатами. По мне так некоторых лучше закрыть тут вместе с психами, ради блага общества, понимаешь о чем я?. Такие дрочилы долго не протягивают. – Боунс подмигнул. – Вьетнам? Посттравматическое, да? - Нет. - Читал про тебя. Сожалею, что так вышло. Но и тут ты не заскучаешь. Такое же поле боя, что в полиции, что во Вьетнаме. - Я не из тех, кто скучает по войне. - А журналюги писали иначе. - Боулс снова заулыбался, решив, что подловил нового сотрудника на лжи. Джим только пожал плечами. - Я ее не покидал, если тут следят за новостями. Я умею наводить порядок. Я тот, кто вам нужен. - Здорово. - Боулс вернулся в свое кресло. - Комендант загрузит тебя правилами, но все что тебе нужно знать: не поворачивайся к психам спиной. Каждый из них опаснее бешеной собаки. Не дай им шанса до себя добраться. Их тут с каждым месяцем все больше и больше, а шкура у тебя одна, так? Заместитель старшего надзирателя хрипло хохотнул. - Ну, что скажешь? - Уже чувствую себя как дома, - ответил Гордон.***
В самом конце восточного крыла, в кабинете с видом на правобережье острова, начальник охраны Куинси Шарп провел расческой по седеющим волосам, поправил галстук и растянулся в кресле. Еще один невыносимый день, но Шарп твердо решил провести его в своем самом благодушном настроении. Включив коммуникатор, он вызвал к себе помощницу. Вместе они приступили к разбору корреспонденции. Счета-счета-счета, очередное предложение от доктора Янг: на этот раз она просила разрешить посещения, неприкрыто манипулируя настроением общественности – неплохо. Шарп отложил письмо в сторону вместо того, чтобы отправить его прямиком в корзину. Планируемое расширение клиники требовало все больше средств. Пожертвования спонсоров решали только часть проблем, а молодой Уэйн настраивал против компании Шарпа других состоятельных граждан города. Набирало обороты движение антипсихиатрии: имя Гоффмана – их идейного вдохновителя - не сходило со страниц газет. Под давлением общественности члены Совета Директоров сошлись во мнении, что многие методы работы клиники устарели, и теперь все ждали от Куинси ответного хода. Еще одной проблемой были свежие ростки скандала с Кэшем. Журналистские ищейки поумерили свой пыл, но Шарп знал, что они продолжают копать. Вторая сторона медали, решил Шарп. Его успех в предвыборной гонке привлек к клинике внимание жадных тупоголовых лентяев, рыб-прилипал, вознамерившихся за его счет выстроить свои карьеры. Каждая новая бумага, появляющаяся перед Шарпом, все сильнее портила ему настроение. - Пришли макеты для вашей предвыборной кампании, - сказала помощница, когда основной объем документации был разобран. Довольно потерев руки, Шарп сейчас же распечатал протянутую посылку. Он внимательно рассмотрел наклейки и значки и, не в силах выбрать один вариант, показал их девушке. - Что скажешь: кобальтовый или лососево-оранжевый? Или цвета четвертого июля? - Мне кажется, они одинаково хороши, - отозвалась помощница. - В обед подъедет пожарный инспектор. - Так достань нам Лэфройг. Молодежь, всему вас надо учить. И напомни медблоку, что сегодня завезут новые инструменты. Про себя Шарп добавил: «И пусть только попробуют придраться, кровопийцы». Когда помощница покинула кабинет, Шарп откинулся на спинку кресла, скрестив ноги на отполированной поверхности стола. Последний визит на нижний уровень к аппаратной стоил ему оцарапанной голени порванной пары отличный брюк. Рана зудела, отвлекая Шарпа от насущных проблем. Помассировав ногу, он глубоко вздохнул. Дай только волю – и эта клиника сведет его в могилу. Но ничего, решил Шарп, скоро Аркхем забудется как страшный сон.***
- Никто так не цепляется за свою нормальность, как обвиняемый, получивший возможность выбрать между тюремным сроком и лечением в Аркхеме, - говорил комендант, высокий сухопарый мужчина. Люди такого впечатляющего роста обычно горбятся, но он держался прямо, едва не задевая макушкой потолок своей каморки. - Приезжий бы удивился: что за парадокс - согласиться на Блэкгейт, когда есть возможность откосить у нас? Никакого парадокса. И на риторический вопрос с трудом потянет, это понимают даже психи. Особенно психи. Я знал одного, вопившего, что Бог – это насекомое, но когда он понял, куда его везут, то изменил формулировку. Говорил, что Бог внутри человека, что впрочем, не нарушало концепцию в целом. От одного заявления к другому слово на букву А. Только теория все та же, никаких противоречий. Проверьте. Джим Гордон получил форму: серая рубашка, темные брюки, пояс со всем необходимым, а также брошюру с правами и обязанностями как персонала, так и заключенных, график дежурств и распечатку с распорядком дня. Все это комендант сначала выложил на свой захламленный стол, смахнув на пол потрепанную книжку. Джим поднял ее. «Миф душевной болезни». Комендант выхватил ее из рук Гордона и спрятал в ящик. Посмотрел на Джима так, словно заподозрил его в убийстве своей любимой кошки. - Я провожу до поста охраны. Пошли. По залитой солнечным светом тропинке они пересекли двор и оказались у корпуса интенсивной терапии. Сопровождающий не умолкал ни на секунду, будто боялся, что если прервется, Джим начнет задавать неудобные вопросы. - Больных направляют в карцер за нарушение режима и действия насильственного характера, но не за насмешки или оскорбления. Поймите, это безумцы, живущие в своих мирах. Они могут решить, что вы враг, или узнать в вас своего папочку. Будьте снисходительнее. Самое тяжелое время работы – днем в будни. Дежурства вечером, когда расходится основной персонал, обычно легче. Тоже своеобразный парадокс. Можно урвать минутку и вздремнуть, это уж как приноровитесь. Не брезгуйте принимать помощь бегунков – это наши самые адекватные и шустрые пациенты. За некоторые уступки с нашей стороны: сигареты, передачки - они готовы идти на сотрудничество. Но не доверяйте им. Есть тут один, успокаивал буйных одним взглядом, санитары не могли нарадоваться, а потом раз – и всю лечебницу на уши поднял. До сих пор не уляжется. За несколько минут Джим узнал, что заключенные имеют право исполнять религиозные обряды, получать газеты и журналы, что самым мучительным дежурством был пост у наблюдательной палаты – так называемого карцера. Что персонал клиники давно подсел на кофеин: нейролептики выводились с дыханием. К санитарам у охраны было пренебрежительное отношение, комендант считал это одной из основных проблемой. - Расспросите их о пациентах. Узнайте диагнозы. С одной стороны в такой работе нет места эмоциям или жалости, а с другой - чем больше информации, тем больше шансов нажать на нужный рычаг. Начальник Шарп дал новое распоряжение: как можно меньше насилия. Чем тише проделана работа, тем лучше она проделана. Такую как наша нужно выполнять очень хорошо. Джим сделал вывод, что прибыл в довольно интересное время. Шарп баллотировался, Комитет по этике навострил уши. Отдел внутренней безопасности закручивал гайки. Хорошо. Чем веселее, тем лучше, решил Джим Может быть, он сможет получить то, зачем пришел.***
Сегодня Бейзил Карло был чернокожим. Он ерзал на стуле, пряча лицо на сгибе локтя. Его било крупной дрожью. Джек Райдер, бывший репортер, считающий себя политическим заключенным, понаблюдал за Бейзилом некоторое время, а потом отвернулся. Завтрак подходил к концу. Потом обход, и процедуры, Джека опять накачают, и он выпадет из реальности до вечера. Значит, надо высказать все наболевшее, и плевать, кто окажется слушателем. - В Готэме на душу населения психических расстройств в шесть раз больше чем в любом другом городе, - сказал он. Слова повисли в воздухе. Джек перевел взгляд на соседа напротив, тот раскачивался из стороны в сторону, бормоча безумную тарабарщину. - В шесть раз, - удрученно повторил Джек, почти физически ощущая, как хиреет без достойной компании. - Правительство распинается о бюджете, затягивает наши пояса, но вот эта баланда, - Джек с презрением посмотрел на поднос, – тридцать пять центов в день. Когда-нибудь все узнают правду. - Не нравится – не совершай преступлений, - буркнул Шляпник, устраиваясь на свободный стул. Приземистый с вечно всклокоченными седеющими волосами и кустистыми бровями Шляпник будто сошел с ранних иллюстраций Кэрролла. - Я не совершал, - сквозь зубы поправил его Джек. - Я уже говорил: они закрыли меня, потому что испугались. Они запретили мне один положенный звонок в день, боятся, что я свяжусь с Конторой. Вот насколько я нормальный. Я угроза. - Не бывает нормальных. Все разные и непохожие. Вот он разный. - Шляпник кивнул в сторону Бейзила. - Парень обожает двоиться. - Не смотри на него, стошнит. Стереоскопия. - Джек ввернул новое словечко и со знанием дела постучал себя по переносице. Старая привычка - когда то он носил очки. При поступлении в Аркхем их забрали вместе с другими личными вещами. - Так успокой его, он привлечет внимание вражеских солдат. Джек закатил глаза. Если бы он мог. - Пиковый Король не открыл тебе тайны? - гнусно захихикал Шляпник. - Какой же ты советник? Я мог бы занять твое место. - Получше некоторых советник. Я здесь, потому что не вру, а ты – потому что не можешь удержать член в штанах, когда видишь ребенка. - Продолжать диалог в подобном тоне не представляется возможным, - чопорно заметил Шляпник. - Манеры, молодой человек, манеры. - Их отсутствие кормило меня семь лет. Шляпник отправил ложку не аппетитной жижи в рот и прежде чем проглотить, подержал на языке. - Когда вернется Король? - спросил он. Джек запрокинул голову, разминая шею. Он старался всем своим видом показать, что не обеспокоен. - Вернется, когда сочтет нужным. - Говорят, он хотел нас бросить. - Ты что же, бунт поддерживаешь? - побагровел Джек. - Смотри мне. Король узнает! В его отсутствие я буду держать все под контролем. - Теряешь контроль, верный лейтенант. Вражеский шпион подбирается к нашей цели. - Шляпник кивнул в сторону Бейзила. Он был прав. Джек похолодел от ужаса, заметив, как пустоголовый толстозадый Хамфри пытается растормошить хнычущего Бейзила. Хамфри был безобидным малым, сильным, но не обремененным интеллектом. Охрана позволяла ему шататься по корпусам, подслушивать и разведывать. Король быстро оценил ситуацию и приказал держаться от отсталого как можно дальше. Свяжешься с ним, и окажешься обмотанным ремнями. Джек поднялся на ноги. Ему стало страшно, Хамфри мог переломать ему кости и решить, что это часть увлекательной игры. У Джека не было ни опыта рукопашного боя, ни красноречия Короля, он не представлял, как спасет положение. Бейзил начал безудержно плакать, вяло отмахиваясь от толстяка, наседающего на него все сильнее. - Покажи лицо, покажи, покажи, - смеялся Хамфри. Джек уже пересек центр столовой, когда толстяку удалось оторвать руки Бейзила от лица. Смех резко оборвался. Дикий вопль ужаса сотряс стены столовой. Остальные психи сейчас же забеспокоились. Кто-то присоединился к крику, не понимая, что происходит, кто-то бросил свой завтрак и направился к выходу. Толстяк оттолкнул Бэйзила прочь, тот полетел на пол, перекатился под стол, закрыл голову руками и сжался в позе эмбриона. Заревев зверем, Хамфри отшвырнул стол. Он занес кулак, и тогда Джек прыгнул. Он повис на спине Хамфри и потянул его назад. Кто-то ударил по кнопке тревоги, столовую наполнил звон сирены. Возбужденные больные заголосили громче. Какой-то идиот подскочил ближе и начал крутиться вокруг Бейзила, выкрикивая на манер скороговорки: - Готов гореть, гниющий глиноликий? – Слова слетали с острого языка, больной дергался и плевался, восхищенно хлопая в ладони. Хамфри без труда стряхнул Джека, а подоспевшая охрана оттолкнула его прочь, Джек ударился об подвернувшийся опрокинутый стол и остался лежать ничком. Сводчатый потолок крутился перед его глазами. Рядом всхлипывал испуганный Бейзил. Джек протянул к нему руку. - Успокойся, друг. Мы все исправим. Но парень продолжал безудержно рыдать, царапая свое лицо. Новый охранник - Джек в суматохе не успел разглядеть именную нашивку - скрутил Хамфри, а подоспевший санитар сейчас же вонзил в тушу огромную иглу. Ничего, Хамфри дадут максимум день, а вот Бейзилу и Джеку точно вкатят пять суток. Ублюдки. Выполняй они свою работу, все было бы спокойно. Инъекция подействовала. Хамфри мешком повалился на пол, едва не погребя под собой противников. Офицер Гордон - теперь Джек видел нашивку - вовремя увернулся и, выпрямившись с видом победителя, оглядел столовую. Больные, кто был способен оценить возникшую ситуацию, в страхе попрятались по углам, те, кто был не в ладах с реальностью, восторженно загорланили. Джек попытался подняться, но санитар грубо припечатал его к полу. - Он первым напал! - Джек изловчился и ткнул пальцем в безвольное тело Хамфри. Проклятье, разве его слово чем-то поможет? Офицер Гордон смерил его пытливым взглядом и вдруг коротко кивнул. Санитары принялись наводить порядок.***
- Никого нет, никого нет, разве не ясно, никого нет, это все шутка, никого-никого! - хихикали в соседней палате. Доктор Томпкинс задернула белую ширму за притихшим Бейзилом и стянула с рук перчатки. - Ему нужен покой. Вы вовремя вмешались, офицер. В прошлом месяце Хамфри нечаянно сломал другому пациенту несколько пальцев, пытаясь пожать ему руку. Он не плохой, но едва ли способен оценивать свои возможности. - Это было нападением, - отрезал Гордон, не сводя глаз с темно-голубой ширмы. - Вы заберете Бейзила в карцер? - Почему? - опешил Гордон. - Он нарушил порядок. Был участником потасовки. - Доктор Томпкинс завела за ухо прядь волос и тихо выдохнула, скрывая свое неодобрение. Охрана не часто вникала в суть разборок между пациентами. Их растаскивали по камерам усиленного наблюдения и оставляли там поостыть. Такой подход мог навредить Бейзилу. Но ответ нового охранника ее успокоил. - Поверьте, он – не был, - заметил Гордон, заправляя пальцы за ремень. Он оглядел палату, видимо, пытаясь найти подходящие слова, но в последний момент предпочел промолчать. - Хорошо. - Доктор Томпкинс коротко улыбнулась. - Рада это слышать. Сменив гнев на милость, она уточнила: - Значит, первый день? Как впечатления? - Я заинтригован и голоден. - Обычно новички жалуются на головную боль. - Привык к шумным потасовкам… Можно один вопрос, док? - Гордон снова посмотрел в сторону ширмы. - Что у него с лицом? - Вы смогли разглядеть? - Не совсем. Я… Не знаю, как объяснить то, что увидел. - Гордон понизил голос. - Словно оно размазано, как мягкая глина. Никогда раньше такого не встречал. Доктор Томпкинс отошла к столу с инструментами. - Он пострадал при пожаре на съемочной площадке, - помолчав, ответила она. - Бейзил был актером, очень трепетно относился к своей внешности. - Разве Аркхем не место для преступников? - Он сам устроил поджог. Погибло шесть человек, - вздохнула доктор Томпкинс. Сложно было говорить правду без риска настроить персонал против больных. Но Гордон не выглядел рассерженным. - Надеюсь, вы приведете его в порядок. Доктор Томпкинс развернулась. Была ее очередь. - Почему именно Аркхем? - Думал, уже все наслышаны о скандале в рядах GCPD. - Да, репортеры такое любят, - согласилась Лесли. Но по опыту она знала, что финансовая нужда или простые конфликты не приводят сюда людей. Они остаются в этих стенах из-за того, что сильнее их. Им позволяют остаться. И глядя в пронзительно синие глаза офицера Гордона, Лесли Томпкинс поняла, что он не просто случайный прохожий. У него было именное приглашение. - У меня не было выбора, - сказал он. - Никого нет, - повторяли за стеной. - Никого нет. Только Кабби. Выжил только он.***
Двухместный тягач медленно двигался по бесконечному коридору к аппаратной. Его пассажиры – начальник Шарп и пожарный инспектор, завязавшие оживленную беседу, теперь умолкли. Тяжелые стены, едва освещенные редкими лампами, и спертый воздух действовали на мужчин угнетающе. В некоторых местах бетон шел трещинами. - Мы стоим на шаткой почве. Разлом континентов, слышали? Иногда трясет. Геологи обещали, что скоро все прекратится. - Шарп пытался скрыть нервозность за деланным безразличием. - У геологов странные понятия о времени, насколько я знаю, - заметил инспектор. Он осмотрел надземные помещения клиники и теперь собирался проверить порядок отключения вентиляции и электрооборудования. Шарп уже выбил из комитета по безопасности все нужные заключения. Эта проверка должна была поставить точку в расследовании. Шарп чувствовал, что победит. Даже если инспектор обнаружит нарушения, а он их обнаружит – Шарп не имел привычки лгать самому себе – небольшой взнос решит все проблемы. - Не могли бы вы еще раз описать путь, по которому беглец попал в зал старой канализации? - заговорил инспектор. Шарп воспользовался моментом - они как раз проезжали теневой участок - и одними губами обозвал не в меру настойчивого инспектора. - От нижнего этажа медблока по системе вентиляции сюда в узел и дальше к канализации. Конечно, проход на поверхность был запаян, и он оказался в ловушке. Там его и настиг мой лучший офицер. - Аарон Кэш? И когда прибыл остальной отряд, офицер Кэш… - Это был несчастный случай. Кэш нарушил правила, по инструкции ему следовало дождаться остальных. Внутри узла старой канализации запрещено находиться в одиночестве. Это старая ненадежная система из труб, вентиляции и прочего водопроводного оборудования. Мы не могли добиться разрешения на демонтаж, но закрыли к ней доступ. - Однако пациенту удалось проникнуть внутрь? - И мы узнаем, как он это проделал. Не исключено, что у него были сообщники вне клиники. Все эти фанатики, выступающие против наших методов – от них один вред. Конечно, страховка покрыла все расходы на лечение офицера Кэша, мы все следим за процессом его выздоровления и примем его обратно, если он захочет вернуться. Тягач подъехал к тяжелой двери, пассажиры покинули его и скоро оказались внутри холодного помещения. От резкой вони заслезились глаза. Мужчины замерли, осматриваясь. Перед ними раскинулся настоящий стальной лабиринт. Его сердце поглощало свет слабых ламп и блуждающий луч фонаря. Одни трубы смотрелись как новые, другие проржавели и протекали. Инспектор опустил фонарь, посветил себе под ноги. Темное пятно - без всяких сомнений плохо смытая кровь. Шарп вспомнил, как впервые увидел оторванную руку, сиротливо лежащую в пыли. Вопреки ожиданиям он тогда не почувствовал ни ужаса, ни тошноты, только отстраненное любопытство и жалость. Бедняга Кэш. Взгляд пропутешествовал от бетонной крошки к острым краям проржавевших деталей. Оцарапанную ногу кольнуло болью. Шарп прикрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Ну и мерзкое же место. Тихий стук раздался из глубины переплетенных труб. - Что это? - резко спросил инспектор и слегка покраснел. Шарп позлорадствовал и безразлично пожал плечами. - Едва ли это подземное чудовище. Подобные слухи веселили его, хотя доставляли проблем. Иногда можно перепутать когти и ржавые зубья механизмов. Иногда можно принять психа за пророка, а обычную халатность за предзнаменование. Стук повторился, чуть ближе. Засуетившись, инспектор попятился к выходу. - Думаю, я увидел все, что хотел. - Все? - переспросил Шарп с издевательской ноткой удивления. - Тогда самое время вернуться.***
Рабочий день подходил к концу. Последние лучи солнца скользнули по острым шпилям крыш, коснулись мутного витража и, едва задержавшись на холодеющих камнях, растаяли в сумраке. Лечебница Аркхем засыпала. Доктор Янг шла в архив в надежде отыскать доказательства. Задокументированные подтверждения благотворного влияния «визитов». Посещения родных запретили еще при Амадее Аркхеме, но архив был заполнен старыми записями. Должно было остаться хоть что-то, что убедило бы начальника Шарпа. Не последний вариант решения проблемы, но самый простой. Битая кафельная плитка на стенах в просветах между башнями из ящиков наводила на мысли о скотобойне. В архиве было прохладно, двухуровневый, со стальной лестницей, с комнатой в центре, закрытой решеткой, он не отличался от прочих помещений клиники, такой же холодный и мертвый. Полоска света из-под дальней комнаты, промелькнувшая, и тут же погасшая, заставила доктора Янг ускорить шаг. Она рывком распахнула дверь, в надежде застать нарушителя врасплох. - Что вы здесь делаете? Новый охранник - офицер Гордон - повернулся на ее голос. В глазах ни намека на стыд или раскаянье. - Вам выдали доступ? - снова спросила Янг, скрестив руки на груди. - Каюсь, я просто заблудился. Доктор прищурилась. Этому человеку явно не хватало артистизма, но наглости было в избытке. Янг повернулась к громоздкому копиру, скрытому в дальнем углу комнаты. Провод лежал на месте, аппарат был отключен. Женщина прошла вперед и прикоснулась к его поверхности. Теплый, значит, им только что пользовались. - Я доложу об этом Боулсу, - безапелляционно заявила доктор. - Охране запрещен доступ к медицинским картам пациентов. - Буду знать, - кивнул Гордон, легко улыбнувшись одними губами. - Ладно, снова попытаюсь найти выход. - Три поворота направо. - Благодарю, док. Охранник прошел к двери, и скоро доктор услышала, как он спускается по стальным ступенькам. Он мог копать против Шарпа – в этом случае Янг была только за, но что если дело не в этом? Да, клиника просто тонула в болоте скуки. Почему бы не встряхнуть ее еще раз? Янг знала, что некоторые дома живые. Их кровь течет по трубам, они стареют, их кожа-отделка идет трещинами. Иногда вместе со своими владельцами они расцветают, сверкая хрустальными люстрами, или мрачнеют и сходят с ума. Как прочие живые существа, они нуждаются в хорошей компании. А иногда у них заводятся паразиты.***
Около девяти вечера Лесли Томпкинс закончила работу в экспериментальной палате и поднялась на верхний этаж медблока. Бейзил уже проснулся. Заметив Лесли, он разлепил то, что некогда было губами. - Добрый доктор. - Язык, расслабленный галоперидолом едва его слушался. - Спасибо. Он вытянул ладонь, и Лесли, нарушив одно из правил, вложила свои пальцы в его руку. Она никогда раньше не слышала, чтобы он говорил. - Все будет хорошо, - ободряюще улыбнулась доктор Томпкинс, чувствуя, как холодные пальцы перебирают по ее ладони. Она не пыталась специально не смотреть в его лицо – это получалось само собой. Когда взгляд падал на обезображенные участки кожи, то глаза начинало щипать, будто от подступающих слез. Такое случалось, когда Лесли зачитывалась допоздна при плохом освещении, или стояла слишком близко к курящей Пенелопе Янг. - Спасибо, - снова повторил Бейзил. - Без вас мы все пропадем. Письмо о переводе все еще лежало в кармане халата, Лесли почувствовала его хрустящую поверхность, когда опустила руки к бедру. Не в первый раз за этот день она усомнилась в правильности своего решения.***
Джим мучился из-за головной боли, но подозревал, что ее причина вовсе не в напряженной работе. Да, коллеги и пациенты решили устроить ему проверку. От первых ему доставались самые «веселые» дежурства, а вторые ходили по пятам: то выпрашивали сигареты, то развлекались, выдумывая новые оскорбления. Но опасались идти на открытый конфликт – прощупывали. Со всем этим Джим мог справиться. Но не с собственным эго. За весь день он не сделал ни одного лишнего движения, не сказал ни одного лишнего слова, он обрывал собственное любопытство и отступал. Все внимание только работе. И тому, за чем он действительно пришел. Закрывать глаза на нарушения, на халатность и жестокое обращение с пациентами было невыносимо. Пришлось научиться. И вот расплата. Джим уезжал с острова усталым, вспотевшим и больным. Но с трофеем. Дорога от Аркхема до новой квартиры Гордона занимала полтора часа. Когда он открыл дверь и прошел в коридор, освещенный настенной бра, часы показывали десять тридцать. Домработница миссис Миллс пылала от праведного гнева. - Если это ваш ежедневный график, то боюсь, что не смогу и дальше оказывать вам свои услуги. - Завтра у меня ночное дежурство. Весь день свободен. Джим повесил пиджак на крючок за дверью и прошел мимо грозной женщины в гостиную, но та оказалась пуста. - Я отправила мальчика в кровать. Он смотрел плохие передачи. А утром он снова описался… Мистер Гордон, вы не предупреждали о том, что мне придется приходить ночью. Я не могу. Джим вздохнул, потирая переносицу. - Ладно, да, моя ошибка. Я что-нибудь придумаю. Попрошу соседку, или друга… Увидев, что Гордон начинает впадать в отчаянье, миссис Миллс сменила гнев на милость. - Но может быть я и смогу что-то придумать. Конечно, оплата будет выше. Джим быстро улыбнулся. - Спасибо. В одной из книжек по воспитанию, которые просмотрел Джим, была интересная фраза: «Помните, вы не родитель. Вы человек, ставший родителем». Иногда она успокаивала, вот сейчас, когда он тщетно пытался подобрать слова, чтобы задать по сути простейший вопрос: - Как… вообще прошел день? Миссис Миллс взяла свою сумку, повесила ее на плечо и неопределенно покачала головой. - Может быть, я не та, кто вам нужен. Я готовлю обед, прибираюсь в квартире и слежу, чтобы Джимми не играл со спичками или острыми предметами, но я не детский психолог. - Она помолчала. - Может быть, он ему и не нужен. Ему нужен отец. Чувствуя, как каменеет лицо, Джим отошел к телефону - ни одной записи на автоответчике. - Мне кто-нибудь звонил? - быстро спросил он, не желая обсуждать сложившееся положение. - Был один звонок. Я подняла трубку, потому что узнала номер, - ответила миссис Миллс. - Ваша новая работа, клиника Аркхем. Я подумала, это вы. Подумала: что-то случилось. Но спросили какого-то Кабби Хилла… Я ответила, что здесь таких нет. А они рассмеялись и бросили трубку. Джим дернул уголком губ. - Они звонят не в первый раз, должно быть, перепутали личные дела сотрудников. Не беспокойтесь. Завтра я постараюсь во всем разобраться. - Голос был такой… Такой… - продолжила миссис Миллс. - Пугающий. Джим кивнул. - Работа там напряженная, секретари развлекаются как могут. Миссис Миллс, спасибо вам за помощь. - Да, еще кое-что, - сказала женщина, уже открыв дверь. - Пришла посылка. Она от вашей жены. - Ну да, от кого же еще, - вздохнул Джим и, попрощавшись с домработницей, прошел к коробке, стоящей на верхней полке шкафа. Он снял ее, встряхнул. Судя по весу и шума, внутри был игровой набор. «Моему любимому мальчику, - гласила подпись. - Мамочка очень по тебе скучает». Чем дольше Джим смотрел на подпись, тем сильнее в его груди разгоралось раздражение. Человек устроен так, что забывает самое плохое и болезненное. Вот и Барбара, кажется, забыла, почему ушла. Причина была не только в нем. С семейной жизнью у Гордона не сложилось, да. Он всегда подозревал, что не создан для этого. Заботиться обо всем городе – вот это у него получалось. В семью он вкладывал только остатки сил. В свои два года Джеймс Гордон - младший, или просто Джимми, был ребенком, которому улыбались случайные прохожие. Большие пронзительные глаза, светлые кудряшки. Он гулял со своей очаровательной матерью, одетый в комбинезон и белые ботиночки, и люди вздыхали: какой милый малыш. Но вот прошло время детских площадок, и Джимми отправили в частный детский сад. Барбара взяла на себя все расходы. В глубине души она гордилась этим, она считала себя не самой лучшей матерью и была рада любой возможности доказать обратное. - Я люблю его всем сердцем, - говорила она, - но иногда так устаю. Джим видел, что ей было тяжело, но предпочитал это игнорировать, надеялся, что все обойдется. Барбара пыталась найти себя в легкой работе на галерею отца, в частных курсах, она даже пыталась заниматься музыкой, но это не помогало. Когда Джимми выгнали из группы, Барбара услышала: - У вашего ребенка проблемы. Она защитила сына, но пришла к выводу, что с ней все в порядке. Она нормальная. Это ее семья - все, кто ее окружают, больны, и ей среди них не место. Она припомнила Джиму трагический случай, произошедший с мальчиком год назад: безумец, которого ловил Гордон, нагрянул в их дом и похитил Джимми. Джимми нашли на автобусной остановке. Похититель просто оставил его. Живым и невредимым. Тогда они решили, что все обошлось, но вот пришли последствия. Барбара с ними справиться не смогла. Ее родители продержались не дольше. Скоро горячо любимый внук перестал их развлекать, и они вернули его, как не угодившую посылку. Барбара разуверилась в том, что была плохой матерью, но Гордон всегда знал, что из него поганый отец. Ему пришлось делать выбор: город или сын. Первый раз он выбрал неправильно. Шанса на ошибку больше не было. Джим переехал в плохой район, чтобы сэкономить на квартплате, но график его работы не позволял должным образом присматривать за шестилетним ребенком. Ни одна домработница, которую он нанимал, не задерживалась дольше нескольких недель. Интересно, сколько продержится нынешняя? Она уже начала замечать. Все эти странности, жестокость, отчужденность. Джимми не обрадует игровой набор или поход в цирк. Джимми набрал сто баллов из ста по шкале агрессии, он сломал руку соседскому парнишке и едва не поджег бродячего пса. Спрятав посылку в глубину шкафа, Гордон прошел в детскую и тихо приоткрыл дверь. Мальчик лежал к нему лицом, он натянул одеяло до самого подбородка и притворялся спящим. Такие шутки с Гордоном не проходили. Помолчав немного, он позвал: - Джимми? - Да? - Мальчик сразу же распахнул глаза и вопросительно посмотрел на отца. Гордон едва справился с эмоциями. Натянуто улыбнувшись, он прошептал: - Все хорошо, это я. Прости, что разбудил. - Спокойной ночи, папа. - Добрых снов, - проговорил Гордон, сжимая зубы. Что ж, мальчишка никогда не любил все это ласковое воркование, особенно от Барбары. Джим вернулся в гостиную, отпер нижний ящик, достал бутылку и плеснул пойло в граненый бокал. Вытащил из кармана копию документа, снятую в архиве и принялся перечитывать сухие строчки. «Серийный насильник и убийца. Питер Пэн. Четыре жертвы. Похищение сына полицейского, ведущего расследование. Немотивированные вспышки агрессии. Одержимость, бредовые идеи. Заключение о смерти». Гордон помнил его лицо. Вытянутое со светлыми бровями и россыпью родинок. Чертов Питер Пэн, разрушивший его семью и искалечивший психику его сына. Сдох в Аркхеме, туда ему и дорога. Все прочитанное Гордон знал и так. Первый день не дал никаких результатов. Завтра ему повезет больше.
