Молись, пока Я слеп

Церковь скорее похожа на обитую досками лачугу, чем на настоящую церковь. Блок окон впускает больше шума и отвратительного запаха гнили, чем прохладного воздуха, и из-за этого попытки снизить влажность с помощью открытой двери проваливаются. Кафедра для такого дешёвого материала достаточно хороша, но пятна смолы на сиденьях скамей липкие на ощупь. Но здесь есть отдельная комната позади святилища, где Луи может поставить кровать, и городок достаточно маленький, так что недостаток места в святилище небольшая проблема. — Шутки о церкви ради шуток о проповеднике, — бормочет Луи, постукивая костяшками пальцев по распятию, прибитому к подобию временного алтаря. Он был бы больше разочарован количеством пространства, если бы не подделал большую часть своих дипломов. Платят хорошо, даже в таком городишке. Ему нужны быстрые деньги, а старый проповедник уехал в спешке после какого-то грандиозного скандала. Луи проповедовал в Пуллен-Парке, нанимая самую нищенскую комнату в городе Роли до того, как один старый друг, которого он и не надеялся встретить снова, написал ему об этой возможности. Из-за отчаявшихся прихожан они, конечно же, не будут слишком тщательно наводить о нём справки. Он толкает дверь в заднюю комнатку. Воздух здесь спёртый, густой и пыльный, жаркий. Крохотная кухонька в одном из углов, а ванной просто нет. Даже комод и кровать — не то чтобы у Луи было и то, и другое — едва ли поместятся в другой части комнаты. Он подозревает, что у прошлого пастора был дом, и тот использовал это место для встреч, но Луи никогда не отказывается от бесплатной аренды. Он сваливает свою спортивную сумку на пол и идёт к окошку в углу, открывая его, чтобы воздух хоть немного продувал это плотно закупоренное пространство. А потом резко съезжает по стене, достаёт бумажник из кармана и просматривает то, что осталось от его и так не больших средств. Хватает только на самый паршивый воздушный матрас из Валмарта и на несколько мисок супа. Ему придётся организовать церковный ужин-пикник в самое ближайшее время, остатки еды после которого он сможет взять. И он, наверное, выпросит пару ящиков без ячеек в одном из местных магазинов для своих вещей. Может быть, он обустроит здесь всё, когда ему заплатят.

***

Снаружи жарко и душно, но, по крайней мере, воздух свежее, чем в его крохотной комнатке. Луи перетаскивает просиженный складной стул на каменное крыльцо перед главной дверью церкви и садится, упираясь ногами в столб, который поддерживает выступающую навесом крышу. У него на коленях пинта мороженого и пластиковая ложка, которую он стащил из «Молочной Королевы» ниже по дороге. Здесь неплохо. Напротив церкви указатель; когда-нибудь он соберётся и обязательно поменяет на нём шрифт. Дорога до церкви асфальтовая, на парковке много гравия. Солнце угнетающе жаркое, но в церкви, поставленной за холмом, уютно. Цикады — самые громкие из всех, что он когда-либо слышал в Северной Каролине, и сверчки в жёсткой траве стрекочут прямо у его ног. Луи делает глубокий вдох. Чёрная малина с шоколадной крошкой и свежий воздух. Могло быть и хуже. Ему придётся добиваться расположения прихожан, насколько это в его силах, не давая им ни единого повода сомневаться в отсутствии у него настоящих прав проповедовать, но у него всегда хорошо получались пылкие речи. Люди слушали его пробные проповеди в парках. Его предыдущая паства была тоже более или менее неплохой. Они начали задавать вопросы под конец — он был молод, и, главное, разбит, — но у него было время повзрослеть. Он переезжал из города в город всякий раз, когда у него были деньги на бензин и практиковался — информируя настоящих священников, когда мог, проповедуя в парках, когда не получалось. Он не особо религиозен, и не особо обучен, и у него вообще нет духовного сана, но сила книг едва ли больше реальной практики. Он может молиться громко, и он может привести веский аргумент. Он знает ораторское искусство. Он чувствует тяжесть того, как это растёт. Нельзя по-настоящему избегать веры, если она брошена на тебя каждый день словно оружие, и он научился владеть им, для начала — как щитом, и как со средством самообороны — позже. И это совсем не значит, что Луи не верит, потому что он верит, по большей части. Он так думает. Он не всегда следует тому, что он проповедует, но всё-таки он встречал достаточно людей в своей жизни — верующих и нет — чтобы знать, что полностью проповедям не следует никто. Луи знает эту часть страны так хорошо, как он знает Слово Божье. Холмы зелёные, отягощённые жарой, и влажностью, и тайнами. Он сможет вызнать истории о грехе, просочившемся в раскалённые кирпичи построек в маленьком центре города и деревянные домики, собранные в маленьких долинах, у своей паствы легко и быстро, и когда он сумеет использовать эти знания, то, в конце концов, станет внушать уважение здешним людям. Мороженое такое же сладкое и такое же холодное здесь, как и в любом другом месте. Люди же не настолько постоянны. Это страна пещер, и известняк означает, что змеи могут гнездиться в спутанных зарослях. Чаще всего это подвязочные змеи, но и мокасиновые* встречаются здесь тоже. Луи не любит змей. И не потому, что они своим видом напоминают Дьявола, как говорила ему мать, а потому, что Луи не верит, что они выполняют работу нечистого. Он просто не хочет быть укушен. Когда Найл неожиданно позвонил и рассказал ему об этой скучной работёнке, он упомянул о ручье, который скатывается из леса вниз под горку, от церкви. Годится, чтобы перейти вброд и наловить раков, но Луи приехал из такой части мира, где ему приходилось бояться водяного щитомордника**. Может быть, если он не увидит их, то проведёт одно или два крещения здесь для новых приверженцев церкви. Люди ведутся на это. Здесь повсюду ежевичные кусты, гнущиеся под тяжестью ягод и просто дрожащие от спелости — ещё еда, и бесплатная, если птицы не доберутся до неё раньше него. Он соберёт её завтра. Когда пластиковая ложка скребёт о бумажное донышко стакана, Луи позволяет векам скользнуть вниз, и закрывает глаза. Он скучает по жизни в настоящем доме, в суматошном ворохе безделушек его мамы и сестёр, который переполняет ограниченное пространство полок, по потрескиванию телевизора, когда его семья смотрит проповеди утром и телевикторины вечером. У Луи нет телевизора с тех пор, как он покинул дом. Он может смотреть его в гостиницах, поймав «Колесо Фортуны»***, но люди рассказывают священникам буквально всё в надежде получить прощение за это, и драмы их повседневных жизней захватывают сильнее, чем те маленькие деньги, которые он копит, чтобы оплатить кабельное телевидение. Он на самом деле скучает по жужжанию и болтовне телевизора сейчас, несмотря на то, что вокруг царит тишина вечера, и рядом нет никого. И когда, словно в ответ на молитву, он слышит грохот мотора и неожиданный визг старых тормозов, следующий за скрипом шин по гравию, он открывает глаза. На маленькой стоянке для автомобилей стоит ржавый пикап, который выглядит так, словно в прошлом он был тёмно-бордовым. Мужчина, который сидит за рулём, толкает дверь и выпрыгивает наружу. — Ты понимаешь, что здесь церковь, правда же? — спрашивает он, запихивая свои (огромные) ладони в карманы потрёпанных джинсов и двигаясь по тропинке длинными, широкими шагами. На нём рабочие ботинки с небольшим каблуком. Даже несмотря на жуткую жару и влажность, он носит фланелевую рубашку с длинными рукавами, закатанными так, что они наполовину открывают его татуированные руки, и расстёгнутую наполовину на груди так, что ясно видно обычную белую футболку. Его волосы выбиваются из-под широкополой шляпы, которая, кажется, совсем не защищает его лицо, не препятствуя солнцу, и кожа на его носу загорела и шелушится. — А вовсе не дом с верандой. — Церковь — дом Божий, — подчёркивает Луи мягко, как только мужчина оказывается на расстоянии, достаточном, чтобы услышать его. Он вытирает руки о штаны цвета хаки — они всё равно нуждаются в стирке – и, поднимаясь, протягивает руку. — Я Пастор Луи Томлинсон. На лице гостя сменяются несколько мгновенных и смешных выражений: шок, замешательство, интерес. — Не ожидал встретить тебя, — говорит он и прислоняется к столбу, который Луи только что подпирал своими ногами. Он берёт его руку и крепко пожимает. У него татуировка-распятие на руке, и прикосновение его ладони к ладони Луи колючее. Луи не может решить, неприятно это или нет. Когда мужчина отпускает его руку, то смотрит на Луи с улыбкой. — Хотя я предполагал, что ты здесь, — и язвительно добавляет: — священник. Луи не знает, что стоит за этим тоном. Найл не знает, что Луи никогда на самом деле не ходил в духовную семинарию, в традиционном смысле этого слова, после того, как их пути разошлись, так что вряд ли эти детали его прошлого уже могли разлететься по миру. — Это я, — отвечает он немного натянуто. Мужчина смеётся. — Конечно, ты, — говорит он и замолкает на миг. — Я Гарри. Стайлс. — Он поднимает голову и окидывает тело Луи взглядом. — И я уверен, что мы ещё увидимся, Луи. — Пастор Луи. – Это, наверное, хорошая идея — напустить на себя немного профессионализма. Удержать людей от поиска истины прямо здесь, сразу под тонким слоем его благочестия. — Как тебе угодно, — отвечает Гарри, и он звучит бесконечно радостно, — человек божий. Луи совершенно не понимает, что значит этот тон его слов, так что он игнорирует его. Привычка игнорировать то, что он не понимает, по большей части выработалась у него уже давно. — Увижу ли я тебя среди прихожан в воскресенье? Гарри открыто смеётся. — Не уверен, — отвечает он и качает шляпой в сторону Луи, выходя прочь. Луи, обессиленный, подбирает свой пустой стаканчик из-под мороженого и отправляется внутрь церкви. Сон его ночью прерывистый и неудовлетворяющий. *** — И ты нормально устроился? И ты уверен, что ты хочешь жить… здесь? В городе есть дома на продажу, или в аренду — в церкви же ужасно тесно. Я уверен, что нормальное место для житья может быть гораздо более удобным… Луи заставляет себя встретить серьёзный и пристальный взгляд Лиама Пейна. Он услышал достаточно, чтобы понять: у Лиама есть все права, чтобы стать детским священником, но церковь — и городок — недостаточно для этого велики. Он выполняет всю случайную работу, которая касается церкви, в основном — какая подвернётся, и знает всё обо всех среди прихожан. Лиам хороший парень, благочестивый парень, и — к счастью для Луи — к тому же он оказывается очень доверчивым. — Мне нравится жить… скромно, — говорит Луи, и это проще, чем объяснять, что у него хватит денег разве что на самую дешёвую аренду пополам с кем-то. Жить в церкви, во всяком случае, гораздо солидней. — И близко к Богу. Лиам понимающе кивает. — Конечно. Но если тебе нужен кабинет, чтобы встретиться с кем-то… — Мне нечего скрывать, — лжёт Луи. У него полно тайн, но ни одна из них не материальная. — Если кому-то некомфортно встречаться со мной в святилище или на крыльце, я могу пригласить их в свою комнату. — Ну, если ты настаиваешь… — Лиам колеблется. Он вздыхает и потягивается. Они в его доме, на маленькой кухоньке, и напротив них планшет. Пейн посвятил Луи во всё, что ему может понадобиться знать о практической стороне церкви, которая — полезная, честно. Бюджет невелик — последний пастор послужил причиной грандиозного скандала и в конечном счёте послал церковь так далеко, что даже Луи, с его сомнительной репутацией в министерстве, никогда о таком не мечтал. Луи не проповедует со злыми намерениями, хотя некоторые могут и утверждать обратное. Зейн уже спрашивал его однажды, свернёт ли он со своего пути, чтобы вернуть назад всё, что сделало его тем, каким он был в девятнадцать лет — одиноким и испуганным, переродившимся, чтобы очистить себя от грехов, которые отлучили его от родного дома и церкви. Но дело совсем не в этом. Может быть, однажды Луи оставит свою кафедру, чтобы помочь людям, таким же, как он, или, может быть, втянет кого-нибудь в лоно церкви. Но правда в том, что сейчас он не может вспомнить. Правда в том, что он никогда толком не осознавал. Он просто выбрал путь наименьшего сопротивления. Их занятие не отнимает много времени, на которое Луи так или иначе рассчитывал. Лиам предлагает ему холодный чай, когда они заканчивают, и они пьют его на крыльце, стаканы запотевают на жаре. — А люди здесь, — спрашивает Луи некоторое время спустя, — люди — они хорошие? — В основном – да, — пожимает плечами Лиам. Он смотрит вдаль, и Луи задаётся вопросом, о чём он думает. — Настолько, насколько может быть хорошим каждый из них. — Он косится на Луи. — Мы стараемся. — Это всё, чего ждёт от нас Бог, — успокаивающе говорит Луи. Он не может прочитать выражение лица Пейна так легко, как он хочет. И это немного подозрительно. Наверное. — Да, — отвечает Лиам. — Это верно. Он молчит долгое время, и они наблюдают за пчелами, пёстрыми от пыльцы, лениво жужжащими среди цветов в саду, который Лиам делит со своим соседом. — Я чувствую, что есть что-то, о чём ты хочешь рассказать мне, — говорит Луи. Это стандартное начало беседы для него, способ, чтобы нащупать нити интриги в новой группе людей, но Лиам клюёт на это неохотно. — Не думаю, — отвечает он. — Скорее всего, ничего. — Ты можешь довериться мне, — и это более или менее правдиво. Скорее — менее, но кто считает? .. — Я не хочу показывать пальцем, — говорит он. — Соринка в чужом глазу… и всё такое. Но это может быть важно. — Что – это? — спрашивает Луи. Он любит сплетни. Это одна из причин, почему он (наверное) никогда не распускал их в своей семинарской школе. Что-то, что из «скорее всего, ничего» стало «может быть важно» всего за несколько секунд, он действительно хочет знать. — Если это важно, то, я уверен, Бог простит. — Ладно, — говорит Лиам. Он сжимает руки в кулаки поверх своих джинсов, и когда он снова их разжимает, Луи видит пятно влаги. Должно быть, оно от конденсата со стакана с холодным чаем, но, опять же, это может быть и пот. — Это просто… есть кое-что, чего в этом городе тебе стоит сторониться. Нечестивые люди. Луи хмурится. Он не слышал, чтобы такой речевой оборот использовался часто, но он звенит в его ушах, громко и агрессивно. Его назвали так однажды, до того, как он родился снова, и он никогда больше не отвернётся от Бога, едва-едва обретя его снова. — Некоторые отвергают Бога по причинам, которые важны для них, — говорит он Лиаму осторожно. — Но молитвой… — Нет, я это знаю, — говорит Лиам. — Я не имел ввиду, что он… что они атеисты, или что они отвергли учения и законы Божьи. Я говорю о пороке. — О… сатанистах? — Не совсем, — Лиам неловко кривит губы. — Просто… ты же знаешь Найла Хорана, так? Он поручился за тебя. — Найл нечестивец? — Луи не в состоянии осмыслить это. Найл по крайней мере в десять раз более благочестивый, чем он сам. — Нет, я… спроси его, — говорит Лиам. — Он знает тебя, так что он может объяснить это лучше, чем я. Наверное. Просто… Пастор Луи? — Да? — Просто… будь начеку. Гарри Стайлс. Он — проблема. Остерегайся его. *** Найл навещает своего брата и его только что родившегося сынишку, когда Луи, выйдя от Лиама, ему звонит, но обещает зайти, как только сможет, и извиняется, что не сделал этого как можно раньше. Так что Луи возвращается в церковь. Он делает фото усыпанной гравием парковки и отправляет его Зейну с подписью «устроился», потому что Зейн волновался, когда Луи выбрал жить на ничтожные крохи в Роли вместо того, чтобы «перетащить свой зад ко мне до тех пор, пока не найдёшь нормальную работу», и волновался ещё сильнее, когда Луи отказался. И он не успевает запихнуть свой телефон обратно в карман, так как понимает, что на крыльце, на раскладном стуле, который всё ещё стоит на ступеньках, кто-то есть. Длинные ноги, затянутые в джинсы, безбожно узкие для этого вечно сырого штата, согнуты, стоптанные ботинки… — Меня предупредили о тебе, — кричит ему Луи, направляясь вверх по тропинке, ведущей к двери. — Очень, очень мутным способом. Гарри улыбается, медленно, как ветер, едва шелестящий листвой вокруг него. — Уже! — говорит он. Он звучит польщённо. — Быстро же. — Что такого кошмарного ты сделал, что люди на тебя так злятся? — Луи задаёт вопрос мягко, чтобы не выдать подозрительного нетерпения. Гарри — словно тёмная лошадка. Он оглядывает его, чьё тело гибкое, а губы искушающие, и продолжает. — Переспал не с тем человеком? — Так и знал, что ты это спросишь, — говорит Гарри. Он по-настоящему улыбается. — Это тоже среди моих прегрешений. — Дом Божий открыт всегда и для всех, — говорит ему Луи, — если ты хочешь прощения. И я могу совершить над тобой таинство крещения. — Я не сомневаюсь в этом, — Гарри улыбается ещё шире. — Простите, Пастор. Крещение и я несовместимы. Во всяком случае, вы никогда не сможете меня спасти. — Это надежда для каждого, — упорно твердит Луи. Может быть, это неправильно, но ему всегда нравится вызов. — Если каждый стремится к ней сам. Гарри открыто смеётся. — Хорошо, — он поднимается, — я не стремлюсь к ней. И даже если бы я попытался… ты едва ли настолько благочестив, насколько пытаешься казаться, не так ли? Холодная дрожь пробивает Луи, мурашки взбираются вверх по рукам, несмотря на жуткую жару вокруг. Он хмурится. — Я… ты слушал раньше мои проповеди? — Не-а, — отвечает Гарри. — Но я забыл о Боге сильнее, чем ты сможешь себе представить когда-нибудь, так что… я знаю всё это. Луи смотрит на него, не в силах сказать и слова. — Я не думаю… — начинает он, но тут за его спиной под шинами шуршит асфальт, и следующее, что он видит — это Гарри, который улыбается ему и машет рукой, и бросается вон прочь от дороги, удаляясь от церкви, спускаясь ниже, в заросли, окружающие берега реки. *** Найл заходит позже, вечером. Лето издевается над ним так, как делает это каждый год: глубокий красный загар поверх такого же, желтовато-коричневого. Похоже, он прекратил убивать свои волосы краской с той поры, как Луи знал его много лет назад, но они всё ещё светлые из-за часов, проведённых на солнце. Когда Луи знал Найла в прошлом, в Лексингтоне, в прошлом, когда Луи только пытался добиться успеха в первом городе, в котором смог оказаться, Найл попытался добиться успеха на конных фермах, но в основном перебивался работой на табачных плантациях. Несмотря на прошедшие годы, Хоран выглядит совсем не изменившимся с того лета, когда Луи упал на кушетку в его маленькой и тесной квартирке, только что родившийся заново и пытающийся понять, какого же чёрта ему делать теперь, когда у него нет семьи, которую он мог бы назвать своей. И в конце концов Луи решил прикинуться дипломированным проповедником, а Найл надеялся продолжать работать на открытом воздухе. Они больше не поддерживали связь с тех пор, как Найл уехал домой из Лексингтона. Только несколько открыток и, позже, смс-ок время от времени, так что Луи не совсем уверен, что до сих пор держит его на этом открытом воздухе. В этой части штата тоже сплошные табачные плантации, но нет ни одной в достаточной близости к городу. Известняковые рудники осушили местность, грибные фермы в заброшенных шахтах перестали работать, и годы спустя это вынудило Найла переехать на прежнее место. Тут есть скот, думает Луи. Коровы, наркотики и Бог, и Луи монополизирует рынок Бога здесь. Найл приезжает на грузовике с прицепом-трейлером, но это абсолютно ничего не проясняет. — Пастор Луи! — бодро говорит он, вприпрыжку направляясь к двери в церковь. Луи стоит, и ему немного неловко, но Найл тут же сгребает его в объятия. — Сколько лет прошло! — Да уж, — соглашается Луи, похлопывая Найла по спине и расцепляя объятия. — Спасибо за… ну, ты знаешь. За то, что подумал обо мне. — Нет проблем, — отвечает Найл. Он прислоняется к стене церкви, отбрасывая от глаз копну волос. Они торчат вверх, золотясь в свете заходящего солнца. Кусочек кожи высоко на лбу заметно более светлый, чем весь цвет его лица. — Все пытались сообразить, кто может принять церковь на недолгий срок, и нам не хватало времени на обдуманный и полностью взвешенный выбор, так что я просто случайно упомянул о том, что мой старый сосед по комнате выучился на проповедника, и вот ты здесь! — И вот я здесь, — соглашается Луи, еле улыбаясь. — У меня… ты знаешь. У меня нечего предложить из еды. Найл смеётся. — Если ты не улучшил свои удручающие способности в готовке за последние двенадцать лет, то я даже не знаю, хочу ли я что-нибудь у тебя брать. Без обид. Некоторые леди в городке готовят неплохую запеканку, так что запряги их, чтобы принесли еду для церковного обеда, и просто угости их в ответ своим убийственным сладким чаем. — Спасибо, Хоран, — иронично говорит Луи, но его улыбка тем не менее всё шире. — У меня план собрать немного ежевики чуть позже. Если хочешь. — Я только что поел у Грега, — отвечает Найл. — Но от Морхэда достаточно долгий путь, так что я перекусил по дороге, и… ладно. Тащи сюда свою ежевику. — Я слышал от Лиама, что у Грега родился малыш? — спрашивает Луи, когда выходит наружу с чашкой для ягод, и чувствует, словно они проваливаются в бесконечно тянущееся время, сидя на выступе валуна, который Найл показал ему, в паре ярдов от церкви, над речкой. Найл, как выясняется, работает в местном парке, где проводит большую часть своего времени, обучая детей ходить на байдарке и ездить верхом, и спалеологии, что, строго говоря, недопустимо. Его брат Грег — санитар в госпитале, что в сорока минутах езды, и у него есть трое детей и жена, которая работает здесь же в университете. И когда солнце уже почти садится, и они хлопают по москитам чаще, чем произносят слова, Луи решает вспомнить о Гарри. — Найл, — спрашивает он, обрывая Найла на середине затянувшейся истории о том, как то и сё случается с козами, и кто-то пытается расчистить под пашню горный склон. — Я виделся с Лиамом Пейном чуть раньше. Он сказал спросить тебя о… Гарри Стайлсе? Выражение лица Найла становится замкнутым так быстро, как гаснет свет. — Гарри Стайлс, — говорит он мрачно. — Этот прохвост. Луи не видел Найла больше двенадцати лет, и память о лете, проведённом вместе, может быть немного шаткой, но он думает, что он может сосчитать разы, когда Найл называл кого-то прохвостом, по пальцам одной руки. Даже по одному пальцу: мужчина, который выкупил ферму, на которой работал Найл, и сравнял её с землёй. - То, что об этом говоришь ты, значит многое, — говорит он. Найл вскидывает взгляд на Луи. Рот его кривит почти незнакомая усмешка. — Послушай меня, — говорит он. — Я стараюсь донести до людей, что есть польза в недоверии, но, Луи… я совсем не удивлюсь, если окажется, что Гарри — это Дьявол собственной персоной. — Он… — Луи обрывает себя, уставившись на Найла. — Серьёзно? — Я имел ввиду, — Найл пытается улыбнуться, но улыбка выходит больше похожей на гримасу, - он, безусловно, не может быть истинным Дьяволом, потому что, понимаешь ли, он может жить и терпеть татуировку Божьего креста на себе. И Грейси, которая живёт ниже по дороге, брызнула на него святой водой, и ничего не произошло, ну там — дым не повалил, но… он очень, очень похож. — Ты уверен, что он может быть не просто, ну…. клеймённым как зло и изгнанным местным сообществом? — спрашивает Луи осторожно, потому что в своё время его тоже сравнивали с Дьяволом, и, несмотря на то, каким он мог быть бессовестным, он всё ещё на сто процентов оставался человеком. Найл легко вздыхает и закидывает руку на его плечо. — Гарри не в том положении, в каком был ты, Луи, — говорит он с трудом. — Он не просто обвинён в грехе и изгнан. И даже если это и так, он не выказывает абсолютно никаких признаков раскаяния. Так что… — Хорошо, — говорит Луи. — Так что же он сделал такого порицательного, о чём мне говорят все вокруг? — Он замолкает, обдумывая тот факт, что он встречал Гарри дважды, и решает добиваться своего. — Он… заскакивал в церковь. Он кажется очень прямолинейным и не очень христианином, но его едва ли можно назвать настоящим дьяволом. — Тебя не было здесь, когда Пастор Бен полностью… пал, — говорит Найл. — Некоторые люди считали, что Гарри — искушение в человеческом обличье, но он больше, чем это. Он смешивает с грязью всё, что имеет отношение к Богу. Он с корнем вырывает веру из человека и старается… извратить её. Сделать грязной и ложной. — Нельзя ли поконкретнее? — спрашивает Луи. Описание Найла чересчур размытое. Луи не спорит, что Гарри неуважителен, но он вполне может поспорить, что Игра Престолов и со второго по пятый сезоны Glee вместе тоже уничтожают всё, что связано с Богом. — Он вводил Пастора Бена и его жену Мередит в искушение поодиночке, — говорит Найл, — и посеял семена сомнения среди половины паствы. И даже больше. — Выражение его лица ещё более тёмное и замкнутое, чем раньше. Он кривится, глядя на Луи, словно извиняясь. — Это действительно всё, что я могу сказать. Остальное — слухи. Что-то вроде чуши о том, что он не совсем человек, но мне правда не нравятся все эти обвинения, знаешь ли. — Я понимаю, — говорит Луи. Он поджимает губы и вытирает остатки ежевичного сока с пальцев о свои шорты, — я понимаю.