Молись, пока Я слеп

Факт о Гарри Стайлсе – его одинаково ненавидят почти все в этом городке. Прочие факты о Гарри Стайлсе - он постоянно крутится вокруг церкви. Вечером после первой проповеди Луи – которая больше приветствие к прихожанам, обещание, что Луи знает: они люди благочестивые, и он здесь, чтобы помочь им остаться такими, - Гарри тяжело ступает по тропинке во всё тех же потрёпанных джинсах, в той же самой шляпе с широкими полями, которая совсем не защищает его шелушащийся нос. Его волосы кудрявятся ещё сильнее во влажности вечера, и он ухмыляется так же озорно, как и в прошлый раз, когда Луи видел его. - Слышал, что вы провели отличную проповедь, Пастор, - кричит он, осторожно ступая по тропинке от парковки. Сейчас темно, и только из нескольких окошек церкви льётся свет, да пульсируют в траве светлячки. У Луи в руке сигарета, но он не зажигает её. Курение – дорогая привычка, единственная, которую он бросил давным-давно, но она напоминает ему о временах, когда вещи были проще, и поэтому он начинает снова всякий раз, когда отголоски прошлого становятся совсем невыносимыми. - Как ты узнал об этом? – спрашивает он. Он не повышает голоса, потому что Гарри уже достаточно близко и хорошо его слышит. Луи щёлкает своей зажигалкой снова и снова, пламя брызжет и исчезает, быстро, будто тиканье часов. – Те, кто распускают слухи на улицах, не подойдут к тебе близко, чтобы что-то рассказать. - У меня свои источники, - пожимает плечами Гарри. – Во всяком случае, меня ненавидят не все. Луи устал, очень устал. Он забыл, насколько выматывается, проповедуя на новом месте. Это хорошая причина – это здорово – снова иметь надёжную крышу над головой, но, хотя он большую часть времени любит людей, он забыл, как это сложно – вливаться в новую паству без уверенности, что они не выбросят его на обочину, если узнают о нём ещё кое-что, помимо недостаточной компетентности. Он устал, и он совершенно уверен, что ни один не осудит его за некоторую грубость в отношении местных отщепенцев, поэтому он щёлкает зажигалкой снова и говорит: - А тех, кому ты нравишься, люди ненавидят тоже? Гарри, кажется, не понимает вопроса. - Наверняка, - говорит он весело. – Неважно, как много раз люди говорят тебе любить грешника и ненавидеть грех, но никто же по-настоящему не любит грешников. Холод, который Луи иногда чувствует вокруг Гарри, проносится через его нутро снова, заставляя схватиться за живот, чтобы удержать его внутри. Когда Луи наконец справляется со своей рукой и убирает её, он засовывает сигарету обратно в пачку и откладывает её в сторону. Нет никакой грёбанной причины, чтобы его прошлое воспряло вновь, даже мимолётно. Оно прошло, закончилось, полностью позади. Он знает лучше многих, насколько сильно никто не любит грешников – с тех пор, как он был подростком. То, что он незаконный пастор, может быть, самый большой настоящий грех, который он когда-либо совершал, но лишь один человек действительно знает правду обо всём этом – Зейн, и он никогда Луи не осудит. Многие люди любят Пастора Луи. Иногда Луи думает, что даже его семья полюбила бы Пастора Луи, если бы была с ним знакома. Но никто не любит Настоящего Луи, если знает его. В тусклом свете из церковных окон Луи может видеть, как лицо Гарри искажается ещё большим торжеством, становится незнакомым. - Я уверен, что вы знаете всё о грехах, Пастор, - говорит он. Пожалуй, его голос звучит радостно. - Почему люди думают, что ты не совсем человек? – внезапно спрашивает Луи. Это должен быть короткий и быстрый вопрос, отвлекающий манёвр от той темы, но Гарри только смеётся. - Ну, Пастор, - говорит он. – Они почти не ошибаются. Я действительно не совсем человек. – Он поджимает губы. – Но я, наверное, больше человек, чем вы – священник, и гораздо честнее с ними, чем вы. - Не имею ни малейшего понятия, о чём ты говоришь, - тут же отвечает Луи, но эти слова звучат пустовато даже для него. - Как тебе спится ночью? – продолжает беседу Гарри, и тон его в обращении неуловимо меняется. – Настолько ли сильно ты испорчен, что нормально чувствуешь себя, когда лжёшь целой пастве о законности своего сана, или ты уговариваешь себя, что осознания вины достаточно, чтобы не быть абсолютным лжецом? Или ты думаешь, что преданность твоему глупому притворству достаточна, чтобы искупить то, что ты лжешь, притворяясь тем, кем ты не являешься, и поэтому так тщательно строишь свой обман? - Ты закончил со своими наводящими вопросами? – спрашивает Луи. Он щёлкает зажигалкой всё быстрее и быстрее, и ему приходится заставить себя остановиться. Он обхватывает её целиком, сжимая так плотно, что может почувствовать отпечаток её язычка на основании большого пальца. – Для этих отвратительных обвинений у тебя нет никаких оснований. - Я вижу это в твоей душе, - просто говорит Гарри. Он пожимает плечами. – Тебя действительно сложно склонить к искушению, потому что ты не абсолютный святоша - с ними всё просто, - но ты пытаешься казаться таким, и от этого ещё сильнее мне сопротивляешься. – Его зубы остро блестят на свету – в улыбке. – Я был шокирован, когда ты впервые сказал мне, кто ты здесь, потому что в тебе так мало Бога. Сначала я думал, что ты, должно быть, разделяешь мою точку зрения - которая действительно станет великой; мы могли бы вместе создать прекраснейший хаос, – но ты ещё сложнее, чем всё это. Он тянется вперёд и касается руки Луи. От этого прикосновения мурашки снова рассыпаются по коже кругами, и не совсем огонь, но и огонь тоже. Луи отбрасывает его руку. - О чём, Бога ради, ты говоришь? - Ты – вызов, Пастор Луи, - отвечает Гарри. Он прислоняется рукой в стене и ненадолго прикрывает глаза. Его шляпа сползает и чуть поднимается над его головой, и - Луи удивлён, что не видит рогов. – Мне это нравится. - Ты опоздал на пятнадцать лет, чтобы совратить меня. Слишком много времени прошло с тех пор, когда он последний раз думал о том, кто он есть – кем он привык заставлять себя быть. И лгать о том, что он ждёт брака для того, чтобы трахаться с красивой женой, кажется даже большим грехом, чем желание коснуться Грега Бэнтли в мужском туалете после дополнительного английского – грех, который он на самом деле совершил, но он не рискует репутацией благочестивого священника, которым уже прикидывается. Луи прячет зажигалку в карман и поднимается. Он думает пойти внутрь, но Гарри, наверное, сочтёт это своей победой, а он не хочет давать ему удовлетворение. - Каким образом ты не совсем человек? Гарри смеётся. - Я же не стану выдавать тебе все свои секреты. Так что давай, просто скажи, что я не полностью угадал с брендом Христианства, которому ты пытаешься соответствовать… и так даже забавней - играть с людьми, которые не знают, что мной движет. – Он выпрямляется и потягивается. Позвонки хрустят, а футболка теснее облегает торс, но Луи не даёт себе сосредоточиться на этом. – Я не Сатана, если это то, о чём ты думаешь. - Я не думаю, - говорит Луи. Он не верит в Сатану в том смысле, что он – сила, которая заставляет людей бояться, с тех пор, как начал задаваться вопросом, действительно ли он верит в самого Господа, или же в саму силу и ценность веры в Бога. Но всё-таки, пока он ещё не может полностью сбросить со счетов существование Бога, он не так уж и рьяно убеждает себя верить в то, что где-то там существует бытие, отличное от бытия человека. И если рассказы Гарри о том, кто он такой - правда, то это ставит всё остальное под вопрос. - Я не ангел… падший или какой-то ещё… другой, - продолжает Гарри, пряча руки в карманы. – Если вдруг ты думаешь, что я, ну, знаешь, как Мэтт Деймон из «Догмы», но не такой горячий… ангелы ужасно скучные. - Бог тоже скучный? – спрашивает Луи. Он не уверен, что Гарри всегда говорит чистую правду, но тот факт, что он так быстро разглядел его суть под напускной мишурой, заставляет хотеть верить его заявлениям. – И поэтому ты делаешь… это? - Не-а, у меня нет претензий к Нему, - говорит Гарри. – Бог может быть забавным, когда Он полностью вовлечён в дерьмо здесь, внизу. Не то чтобы Он действительно присутствует здесь, знаешь, целый век или два. Но у Него есть свои мгновения. - И ты искушаешь людей, чтобы попытаться развести всю эту фигню и вызвать его сюда? - Я очень сомневаюсь, что Бога волнует то, что я убеждаю некоторых людей немного повеселиться, - говорит Гарри. – В любом случае, не похоже, что люди действительно перестают верить в Бога, если я схожусь с ними. Частенько я самый близкий ко всему поистине божественному, кого им когда-либо случалось встречать. - Люди здесь зовут тебя безбожником, - обычно Луи хорош в сложных беседах, но он чувствует, что теряется каждый раз, когда говорит с Гарри. Может быть, он примет заявление Гарри о том, что он не совсем человек, за чистую монету, потому что в таком случае Луи может быть уверен в том, что он хорош в сложных беседах - ведь обычно он ведёт их с реальными людьми. - Это так. – Зубы Гарри ещё острее блестят, когда он снова улыбается. – Но я не обычный распутник, знаешь, или что-то вроде того, так что это всё ещё ближе к пророку. Луи молчит долгое время, прокручивая в голове разговор. - Смотри, - говорит он наконец. – Если ты здесь потому, что я для тебя – что-то вроде вызова, и хочешь совратить меня, то ты вполне можешь бросить эту затею прямо сейчас. Ты не вводишь в меня каплю за каплей желание греха, которого ещё нет. И я не стану поддаваться этому. Так что… можешь просто оставить меня в покое. Дать заниматься здесь своими делами. - Я совсем не хочу, чтобы ты прекращал делать свои… эм… дела, - говорит Гарри. – Самые испорченные священники – развращённые священники, которые не бегут прочь из города. Очень жаль, что Бен почувствовал нестерпимую вину и пролил свет на всё это. – Он внимательно оглядывает Луи и неторопливо кладёт ладонь на его грудь. – Я могу совратить тебя, если захочу, - говорит он. – У меня есть способности заставлять людей делать то, что для них не нормально. Но мне это не нравится. Это словно… лицемерие, знаешь? И вульгарность. Предпочитаю, когда люди развращаются сами. Гарри может быть не-человеком, или кем угодно из ада, кто он там действительно есть, но Луи абсолютно, полностью человек, и в его животе от прикосновения Гарри образуется жар, привычный жар. Он чувствовал этот жар с Грегом Бэнтли пятнадцать лет назад, и с Зейном изредка, и бесчисленными мужчинами до и после своего перерождения. Он не может ничего сделать с этим с тех пор, как он выбрал священнослужение, и нет никакой причины что-то делать с этим сейчас. - Удачи, - говорит он и направляетсяв церковь. Гарри за ним не следует. *** Луи тратит следующую неделю на то, чтобы узнать свою паству лучше. Это интересный процесс, и он очень похож, и всё же сильно отличается от всех прочих разов, когда Луи поселялся на новом месте после того, как решил, что священнослужение – это путь вперёд. Это первый раз, когда он живёт в настолько маленьком городке, с тех пор, как он был глупым ребёнком, убеждённым в том, что он знает о Боге больше любого другого в округе, и поэтому может определять для себя иерархию грехов. И это не первый раз, когда он возвращается в Кентукки после того, как покинул Лексингтон двенадцать лет назад, но это первый раз, когда он возвращается с намерением остаться. И всё здесь просто кричит, напоминая о его детстве, когда он жил в Северной Каролине, или на Миссисипи, или когда он пытался жить где угодно, кроме Юга в тот кошмарный месяц, и понял, что он может так просто выкинуть эту часть себя. Это совершенно другая часть штата, Мамонтова пещера сменяется Картеровой; Боулин Грин - ближайший город, если его можно так назвать, - на Морехед; подземные пещеры Пеннироял на ущелья Аппалачей, но это всё ещё тот же сельский Кентукки, от которого Луи иногда хочется кричать. Храни Боже Найла, который невольно облегчил Луи встречи с горожанами, и Лиама, который тоже поручился за него, потому что, несмотря на то, что люди были чрезвычайно приветливы, приглашая Пастора Луи к себе на обед и беседуя с ним в маленьких компаниях и узком семейном кругу, они всё же ещё не доверяют ему как вновь приезжему человеку. Луи понимает и не обижается на это – когда-то давно он вёл себя точно так же. Он хочет надеяться, что люди здесь будут гораздо охотней приветствовать божьего человека, незнакомца или нет, но чем больше шепотков он слышит о Пасторе Бене, его жене Мередит и их губителе, этом парне – Стайлсе, тем больше он понимает. Иногда он думает, что даже сам Бог ни за что не захотел бы получить бесплатный билет в этот день и в этот год. Все в городе, кажется, любят Найла, которого Луи полностью понимает, и вечера, когда он всё-таки может остаться на ужин, самые спокойные. Его присутствие даёт Луи возможность быстро подхватить ритм шутливой беседы, забытый в течение лет, которые он провёл в Северной Каролине: что-ты-сказал и да-что-ты-знаешь сразу после приветствия, и быстрый ответ не заставляет себя ждать. И когда Луи всё-таки удобно вливается в стиль общения, свойственный этому краю, разговоры о чьих-то заболевших родственниках и чьих-то родственниках, которые умерли, и чьих-то родственниках, которые сидят на наркотиках, снова текут в каждой семье, с которой он встречается. - А вы, - неизбежно спрашивают его люди после того, как поблагодарят за прекрасную проповедь, – что же с вашей семьёй? Округ, в котором Луи рождён, прибавляет ему доверия здесь, но не так много, как бы хотелось; он забывает глубину раскола между Восточным и Западным Кентукки в его далёком прошлом. И до сих пор, когда его спрашивают о его семье, он всегда сначала упоминает то место, где родился, притворно улыбаясь и пожимая плечами. - Церковь сейчас моя семья, - говорит он людям, раз и другой, и они понимающе кивают - думают, что понимают, Луи не уверен, - и переводят тему разговора на самые лучшие проповеди, которые они слышали, или самые любимые отрывки из Библии, или о том, как же коварен Гарри Стайлс. Не многие люди здесь целиком прочитали Библию. Луи читал, и не единожды. В основном – затем, чтобы искусно построить свой обман, но в первый раз он проглотил её от корки до корки в отчаянном поиске ответов: почему его семья больше не любит его, для чего Бог всё ещё продолжает любить. Хотя совсем не имеет значения, что эти люди не читали Библию; они всё ещё день за днём живут своим пониманием священной книги. Истинные библейские фразы ничего не значат сами по себе, и главное - в том, как они сформулированы и под каким углом поданы, и как именно люди понимают их. Так что Луи собирает у своей паствы предполагаемые толкования Священного Писания и вплетает их в свою следующую проповедь. Ещё он собирает обвинения в адрес Гарри. Он даже заводит разговор о нём несколько раз, изредка спрашивая людей: неужели кто-нибудь здесь не достоин хотя бы попытки быть спасённым? Но когда он встречается с «Гарри – не должен», то машет на это рукой и просто слушает. Почти никто не может показать пальцем на то, почему Гарри так сильно их беспокоит, если не брать в расчёт скандал с прошлым пастором и его женой, и только у одной девятилетней девочки нашлась, по оценке Луи, потрясающая причина: - Он просто мне не нравится, - сказала она. Луи спросил: - И почему же? Она сжала губки на долгое мгновение, а потом сказала решительно: - Он выглядит как водяная черепаха. И всё, что Луи смог сделать – это сдерживать свой смех. - Это точно, - согласился он и протянул руку, чтобы она дала ему пять. *** Он доходит до того, что узнаёт шаги Гарри по бетонным ступенькам церкви. - Жаннет думает, что ты выглядишь, как черепаха, - говорит он ему, выходя наружу. Гарри никогда не пытается войти в церковь, так что Луи может просто игнорировать его, когда он приходит, если бы это не воспринималось так, словно он позволяет Гарри выиграть. - Девочка Дарси? – спрашивает Гарри, садясь и прислоняясь спиной к вагонке стены. Он надувает губы. – Я даже не тяну на змея-искусителя? - Прости, - говорит Луи, совершенно не извиняясь, - но ты просто заурядная пресноводная черепаха. - Должно быть, я делаю что-то не так, - Гарри откидывает голову назад. Он выглядит уставшим. Его нос окончательно перестал шелушиться, и цвет его сейчас пятнистый, красно-коричневые пятна разбросаны по красному тону новой кожи. Луи размышляет, стоит ли предложить ему крем от загара, но он не слишком уверен в том, что существа, которые утверждают, что они не совсем люди, могут иметь рак кожи. – Чёрт. - Меня предупредили о тебе не меньше пяти раз на этой неделе, - говорит Луи. – Если это твоя цель, то я думаю, что ты делаешь всё правильно. – Он делает паузу. – Почему ты всё ещё здесь, раз люди так сильно ненавидят тебя? - Переехать куда-то, где мне придётся снова воссоздавать с нуля плохую репутацию? – спрашивает Гарри, легко улыбаясь. – Поверь, я могу трахнуть мужчину среди бела дня где угодно, и всё равно придётся потратить годы, чтобы взрастить такую ненависть. Для Луи это звучит… одиноко, но всё-таки его ненавидели гораздо меньше, чем Гарри кажется, и он уехал, чтобы вырваться из этой ненависти, чтобы попытаться найти место, где любой будет говорить с ним без обвинения в мужеложстве, написанного на лице. - Почему? Гарри смеётся, остро и отталкивающе. - Я питаюсь их ненавистью, - говорит он, пожимая плечами. – Чем она сильнее, тем вкуснее. - Вон оно как, - неуверенно бормочет Луи. - В любом случае, - продолжает Гарри, - иногда я получаю новых, свежих пасторов, которых могу растлевать, потому что обычно - в отличие от некоторых, которых я могу назвать, - они ещё вполне благочестивы, – он бросает острый взгляд на Луи, и Луи просто закатывает глаза, потому что не может придумать какой-то другой ответ. Гарри снова пожимает плечами. – За долгое время, если ты останешься рядом так долго, как мне нужно, десяток их пройдёт мимо в мгновение ока. - Ясно, - отвечает Луи, даже хотя ему на самом деле совершенно не ясно. - Знаешь, - говорит Гарри, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него, – если ты чувствуешь себя неловко оттого, что я изгнан обществом, ты всегда можешь просто дать мне соблазнить тебя. Составить мне компанию. - Нет, - тут же говорит Луи резко, и Гарри, проклиная его, смеётся опять. - Ладно, - говорит он. – У тебя всегда есть выбор. *** Июнь выцветает до июля, и на улице моросит. Луи совершенно точно знает, что кондиционер в церкви просто забил на всё и производит только шум, и он потеет в своей церковной одежде всё сильнее и сильнее на каждой проповеди, глядя, как одежда паствы в свою очередь медленно меняется. Он достаточно быстро настраивается на то, что они хотят слышать, и выстраивает свои проповеди так, чтобы удовлетворять их желания. Он не касается темы гомосексуализма ни в одной из них, но, опять же, он таким никогда не был. Гарри не унимается. Он является два раза в неделю, точно, как часы – субботними ночами, когда Луи возвращается после ужина, разделённого с какой-нибудь семьёй, и в полдень в среду, когда слишком жарко для всех, кто может оказаться поблизости и увидеть их вместе. Луи принимает Гарри, потому что тот немного напоминает ему себя, если бы Луи полностью отошёл от Бога после потери своей семьи вместо перерождения и попыток примириться с Ним – пытаясь примирить Господа с собой – сразу же после всего этого. Гарри проницательный и дерзкий, и всегда носит ту же одежду, в которой Луи его видел раньше, и он всегда говорит о таких деталях, которые заставляют верить в его заявления о том, что он не совсем человек. Но никогда не объясняет их, и Луи всё ещё не знает, что это значит, так что в основном пропускает всё мимо ушей. Луи не хочет признавать, но это всё-таки здорово - иметь кого-то, с кем можно поговорить - даже если он порождение демона, или развратник, или старый одинокий псих, – кто знает, что Луи – обманщик, и не пытается осудить его за это. И в целом мире Луи знает ещё только одного такого человека, и это, конечно же, Зейн, даже если он более или менее набожен, и совсем не смотря на то, что его Бог – не Христос. Скучаю по тебе, - пишет он Зейну, глядя на вспышки фейерверков над холмом со ступенек церкви, в его руке – запотевшая бутылка пива. Его пригласили на празднование, но он всегда чувствует себя комфортнее в своём одиночестве на четвертое июля, и охотно остаётся один без людей вокруг. Зейн не отвечает три дня, но это в порядке вещей. И – удача: связь чуть лучше, когда он перезванивает. Луи избавляет себя от переписки с Дженнифер, которая живёт на берегу реки, и ныряет обратно в свою маленькую комнатку за алтарём. - Алло? - Я приеду к тебе, когда ты переедешь в место, которое не на 99% непорочное, детка, - говорит Зейн, смеясь на том конце линии. Соединение не лучшее, но голос Зейна, хриплый и пропадающий, всё-таки есть. - Справедливо, - соглашается Луи. Он встретил Зейна в Миссисипи и последовал за ним в Иллинойс. Зейн остался там, когда Луи уехал. Сейчас он снова на Юге, если Шарлоттсвилль считается Югом, и ему присудили степень доктора, но, в отличие от Луи, он не предполагает остаться здесь. Они оба довольно лёгкие на подъём, но косточки Зейна не прикипели к тому месту, в котором он рождён, как Луи иногда кажется. Зейн чувствует себя надёжно за пределами Юга. Луи просто чувствует холод и отстранённость. Он скучает по грёбанному Зейну иногда – очень часто – но, даже если Зейн всё ещё одинок, специфика работы Луи предопределяет всё. - Так ты в порядке? – спрашивает Зейн. В порядке ли он? - Я устроился, - говорит Луи. – Во всяком случае, люди здесь не слишком недоверчивы к новому соседу. - И никто не пытается втереться в доверие, чтобы разоблачить тебя? - Не совсем, - говорит Луи, - один парень, но с ним никто никогда не разговаривает, и он утверждает, что он не человек. - Эм, - говорит Зейн. - Говорят, что он корень всех зол в этом городе, - говорит Луи. – Буквально каждый предупредил меня о нём. Видимо, он действительно ужасен. - Эм. - И он как-то странно говорит. О том, какое я особенное состязание по соблазнению. - Эм. Это звучит так, словно ты замечательно проводишь время в Кентукки. - Так и знал, что ты это скажешь, – соглашается Луи. По крайней мере, ему выплатили жалование, и если удастся задержаться на этой работе ещё несколько месяцев, прежде чем люди станут подозревать, что он чего-то им не договаривает, то у него будет достаточно денег, чтобы и правда направиться куда-то ещё вместо того, чтобы ждать краха в церковной комнате за алтарём. Он полагает, что это предел успеха. – Людям нравятся мои проповеди. - Конечно, нравятся, ведь ты самый потрясающий человек, которого я знаю, - говорит Зейн. Луи практически слышит, как он закатывает глаза. – Честно, если ты всё ещё… ну, не живёшь по-настоящему, не пытаешься стать таким, какой ты есть, я бы сделал тебя центром своей диссертации. Играючи – по крайней мере, так видит Луи – Зейн достиг своей докторской степени по богословию, этике, культурологии. - Я стану изюминкой в твоей работе, когда уйду в отставку, - обещает он. Он уже обещал это. Они оба знают, что он никогда этого не сделает. - Я ценю это, - иронично говорит Зейн. Пауза перед тем, как звучит вопрос, настороженная. – Ты всё ещё притворяешься? - Что Гарри на самом деле не человек? – спрашивает Луи. Он знает, что Зейн имел ввиду совсем не это, но тот наседает на него каждый раз, когда они разговаривают, и это ещё одна причина, по которой Луи не бросает всё и не едет в Вирджинию, чтобы спать на кушетке Зейна, как тогда, после восьми месяцев ежедневного чтения проповедей грёбанным сухим деревьям в Роли. - Почему ты ведёшь себя, как фальшивый пастор, – говорит Зейн, – или, может быть, почему ты упорствуешь и зовешь себя обманщиком? - У меня на самом деле нет сана, - говорит Луи. – Я абсолютно ненастоящий. - О’кей, - говорит Зейн. – Но ты знаешь Библию как свои пять пальцев, и ораторское искусство, и ты проводишь такие проповеди, которые нравятся людям. Ты серьёзно? - Спасибо, Профессор Этика, - говорит Луи резко, и Зейн бросает трубку. Это хорошо. Луи не хочет думать о собственных мотивах прямо сейчас. Если он и Зейн и правда в похожих ситуациях, и Зейн не в отношениях, то он, возможно, травит душу обоим, расстраивая Зейна прямо сейчас. Малик, наверное, припишет это к тому, что Луи облажался в прошлом. Ему нравится приписывать множество вещей тому, что Луи облажался в прошлом. Луи же в большинстве случаев пытается забыть своё прошлое, как бы это ни было трудно. Вопрос о том, действительно ли Луи самозванец – что-то новенькое в репертуаре Зейна, но Луи не знает, почему Малик этим заморачивается. Практически каждый хочет найти в нём самозванца. У него никогда не было настоящей подготовки, и он полностью подделал свой сан. Гарри может чувствовать недостаток убеждения в его взглядах, и, на первый взгляд, во вполне осознанных отношениях с собственной верой, но не то чтобы Луи даст Гарри реальный шанс видеть сквозь свою ложь. Он – лживый пастор, который проповедует о тонкостях греха постоянно, несмотря на то, что он сам совершил множество грехов, гораздо больше, чем любой из его паствы. Честно говоря, он, наверное, заслуживает впасть в немилость Божью и стать жертвой кого-то такого же тёмного, как Гарри. *** В следующий раз Гарри показывается, когда повсюду как из ведра льёт бесконечный дождь, обычный для лета в этих долинах. Луи стоит в дверном проёме церкви, глядя, как вода стекает с небес и превращает землю в грязную кашу. Гарри паркует свой грузовик, гравий мокро скрипит под шинами, и, когда он подходит к крыльцу, его волосы прилизанные, мокрые, облегают его голову. Он немного похож на мокрую мышь. Луи пялится, потому что он человек, а футболка Гарри – человек он или нет, неважно, - под привычной рубашкой с длинными рукавами белая и прилипает к его груди… он заставляет себя встряхнуться. - Хочешь войти? Гарри глядит на него долгое мгновение, смаргивая дождинки с ресниц. На самую малую секунду Луи абсолютно уверен, что он никогда не видел Гарри таким расстроенным, но Гарри рушит эту иллюзию и громко смеётся, пока не облокачивается, бездыханный, на дверной косяк. - Ты позволишь мне войти в церковь? – спрашивает он, и… ладно. - Когда ты станешь на этот путь, - говорит Луи лукаво, хотя он всё ещё не уверен, что Гарри не просто очень развращённый человек. - Ты позволишь мне осквернить такое святое место? Луи прикрывает глаза. - Ты слишком драматичный, - говорит он. – Не верю, что ты оставишь пятна греха на скамьях. - Ты стал уверенней, - говорит Гарри, скользя по Луи глазами вверх и вниз. Прядь его волос прилипла ко лбу. Если Гарри был бы кем-то другим, и Луи был бы кем-то другим, он, наверное, убрал бы её. Но Гарри – это Гарри, а Луи – это Луи, так что он держит руки при себе. – Интересно. - Ты стал ещё более непонятным, - отвечает Луи. Может быть, Гарри и не был совсем уж непоколебимым в начале их знакомства, но этого было достаточно, чтобы Луи чувствовал некоторую привлекательную тягу к их беседам. И уж что-что, а уж в разговорах с людьми он хорош. Может быть, он станет лучше в разговорах с Гарри. – А это неинтересно. Гарри смеётся снова. - А если серьёзно, - говорит он, - эта церковь - абсолютная задница, которая только может быть… - Эй! – протестует Луи. Может, церковь и дерьмовая, да, но его дерьмовой церкви не хватило времени, чтобы заручиться рекомендациями прежде, чем нанимать его, так что он чувствует, что немного неравнодушен к ней. – Грубиян. - Полная задница, - говорит Гарри, улыбка играет на его губах. – Но это всё ещё святая земля. - И? – спрашивает Луи… точнее, требует. - Я нечестивец, и я и святая земля не слишком хорошо совместимы, - пожимает плечами Гарри. Луи щурит глаза. У него было время узнать больше историй о прошлом этого города от одной из самых бессовестных кумушек из его прихожан. - Разве ты не трахал Пастора Бена в этой церкви? - Ладно, - говорит Гарри, и замолкает на мгновение. – Да. Физически я могу пересечь порог и войти в церковь. – Он надувает губы. – Но это не такое уж и хорошее ощущение. Знаешь, пока я не получаю что-то за свои страдания. Так что если ты не передумал насчёт того, чтобы отдаться грехам, которых так страстно желаешь… - Не передумал, - холодно отвечает Луи. - Что ж, - говорит Гарри. – Я действительно не получаю удовольствия от ужасной пронизывающей боли и кошмарного стояка просто из-за того, что нахожусь в кое-каком здании, и если ты не отсосёшь мне досуха, то я просто останусь мокрым. Прямо здесь. - Что, ты не хочешь войти, не хочешь избавить себя от одежды и не хочешь дрочить прямо перед алтарём? – спрашивает Луи. Он на самом деле немного удивлён. Гарри тоже выглядит удивлённым – так приятно. - Пастор Луи! – говорит он. – Я и не думал, что в тебе есть такое. Ты думал обо мне, делающем это? Луи не думал, но теперь, когда это произнесено вслух, он не может заставить себя не представлять Гарри, раскинувшегося на кафедре проповедника: неровности грубого дерева впечатываются в его кожу, член твёрдый и сочащийся. Он знает кое-что: что язык Гарри не раздваивается, и у него нет рогов – хотя зубы довольно острые, – но, может быть, есть что-то под его одеждой, что клеймит его как нечестивца. Может быть, его ступни – раздвоенные копытца, засунутые в ботинки. Может быть, у него даже есть хвост. Может быть, ничего. Луи представляет, как крест на кафедре вплавляется Гарри в кожу, как это будет выглядеть, как это будет пахнуть. Он прочищает горло. - Прости, что обломал тебе кайф, - говорит он. – Но нет. - Конечно, - говорит Гарри, тон сухой и недоверчивый. – Но на самом деле это неплохая идея. Может быть, когда-нибудь я заскочу сюда и сделаю это. - Мне уже волноваться о том, что я приду домой и увижу тебя в абсолютно неприемлемом для Бога виде? – спрашивает Луи. На самом деле его это не волнует. Исключая, может быть, то, кто он такой на самом деле. Гарри поджимает губы. - Нет, - говорит он. – Я не собираюсь принуждать тебя смотреть на такое. Я подожду, когда ты придёшь ко мне. - Почему ты так уверен, что я действительно так сделаю? – спрашивает Луи. Гарри относится к его соблазнению как к неизбежности, но у Луи нет желания связываться с кем-то абсолютно развращённым с тех пор, как ему было семнадцать лет, и он неистово верил в Бога. - Принимаю желаемое за действительное, - весело говорит Гарри. – Я никогда не обольщал кого-то с такими сложными отношениями с Богом, как у тебя, знаешь ли. Как правило, все утверждают, что они абсолютно благочестивы, или же, наоборот, совсем не веруют. Пока они со мной. - Конечно, - шепчет Луи. Ветер немного меняется, и дождь захлёстывает под маленький навес крыши над дверью. Он смаргивает влагу со своих глаз. – Потому что ты прививаешь страх Бога каждому, кого трахаешь. - Это досадный побочный эффект, - серьёзно говорит Гарри. – Но иногда забавный. Иногда они подвергают сомнению всё. - Потому что ты сбиваешь их с пути к Господу? - Люди всегда будут либо добрыми, либо злыми, смотря к чему они готовы глубоко в своём сердце, Пастор, - говорит Гарри. – Если они спят со мной, то явно уже коснулись той стороны спектра, и тогда они закрепляют это, потому что пали и взошли на ложе с нечестивцем. Но они не теряют веру в Бога, и иногда даже немного выигрывают. Будут ли они просить прощения за это – зависит уже только от них самих. Я не знаю, как это происходит, и меня это не особенно заботит. Просто довольно интересно наблюдать за тем, как они карабкаются обратно. – Он пожимает плечами. – Мне нравятся беспокойные люди. - Да, это я уже заметил, - говорит Луи. Он смеётся, но безрадостно. – Почему ты рассказываешь мне всё это? - Тебя это выбивает из колеи? Это так, но Луи не доставит Гарри удовольствие и не согласится с этим. К тому же он наверняка уже знает. Чёрт бы его побрал. – Ты просто… раскрываешь карты? Гарри критически его оглядывает. - Ты не любишь, когда люди лгут тебе, - говорит он. – Я интересую тебя, потому что ты чувствуешь правду в том, что я говорю, и ты хочешь знать больше. – Он усмехается. – И это то, как я получу тебя. - Удачи тебе, - говорит Луи. Гарри касается своей головы, влажные волосы поднимаются вверх вихрами. - Так ли она мне нужна?