Молись, пока Я слеп

Луи разогревает остатки ужина, которые принёс ему Найл, когда память, острая и болезненная, затопляет его с головой: он стоит на кухне, уставившись на холодильник, пытаясь отогнать от себя слова своей мамы и не пытаться докопаться до смысла, которые она вкладывала в них. — Поцелуи этого мальчика, Бэнтли, — сказала его мама, — могут быть поцелуями самого Дьявола. Они будут разъедать твою душу точно так же. Кроме того, Луи уверен, что отсасывание Грегу — или Зейну, или любому другому парню с того самого дня пятнадцать лет назад — ни хрена не вредит его бессмертной душе. Так что… — Хорошо, — говорит он, когда Гарри приходит в следующий раз. Он решает наконец-то взять дело в свои руки. — Всё равно никто и никогда не разговаривает с тобой, так что я трахну тебя. — Погоди, — говорит Гарри, неуверенно замирая на половине шага. Он покачивается, но не падает. — Серьёзно? — Ничего личного, — говорит Луи. — Ты какое-то существо, в котором Дьявола больше, чем Бога, так что тебе, наверное, плевать на грехи, а мне действительно не хватает секса, так что… — Мне очень не наплевать на грехи, — говорит Гарри, всё ещё уставившись на Луи так, словно он пытается прочесть его душу. Зная Гарри, наверное, так и есть. — Я их очень, очень большой поклонник. — Без разницы, — говорит Луи и распахивает дверь церкви шире. В этот раз Гарри следует за ним. Луи замечает изменения, как только Гарри заходит в святилище. Он идёт так, словно что-то давит на него, словно это тяжело для него — приблизиться к алтарю. На долю секунды у Луи создаётся впечатление, что Гарри изо всех сил старается сохранить свою форму, что Гарри больше, чем тело, в котором он ходит, и жаждет вырваться наружу, но этот момент проходит с его следующим шагом. Он великолепен в умирающем солнечном свете, пробивающемся сквозь откровенно грязные окна церкви, руки плотно сцеплены вместе. Когда Луи смотрит внимательней, он обнаруживает, что Гарри большим пальцем потирает своё тату в виде креста, сильно закусив губу. На его лбу бисером выступает пот. В своё время Луи познал похоть. Он знает чисто плотское желание изучать чьё-то тело языком и зубами, упасть на колени и узнать чей-то член так хорошо, как он знает первую книгу Исайи. И в том, как его губы становятся сухими, когда он видит, как Гарри напрягается под невидимым весом на его плечах, нет ничего нового. Ему так сильно нужно приклеиться к Гарри вот прямо сейчас, видеть, как его руки и его рот ощущают тело Луи, и это всё-таки откровение. Луи знал, что его тянет к Гарри, демону из ада, которым тот вполне может быть. Он, видимо, просто не понимал всей глубины своего желания. — Ты уверен, что хочешь поносить Бога прямо напротив Него и напротив всего, что Он считает святым? — спрашивает Гарри, но то, как он говорит, заставляет вопрос звучать риторически, так что Луи просто делает шаг к нему, и ещё, до тех пор, пока он не оказывается напротив груди Гарри и не кладёт твёрдо руку ему на талию. — Хочешь пойти в комнату? — спрашивает он, потому что, конечно, там есть его воздушный матрас, но Гарри просто качает головой. — Возьми меня здесь, — говорит он. — В доме Божьем. Дай Ему почувствовать весь вес Его пренебрежения к Его людям. — Я и забыл, — говорит Луи сухо, — что ты тащишься от этого. — Конечно, и ты тоже, — говорит Гарри, и чашей ладони прижимается спереди к штанам Луи. Член Луи лишь наполовину твёрдый, но он дёргается от этого прикосновения. — Отлично, — говорит Луи и стаскивает с себя рубашку, бросая её на спинку скамьи. Он дёргает ткань футболки под вечной фланелевой рубашкой Гарри. — Покажи мне. Когда Гарри освобождается от одежды, Луи не может удержаться от задушенного поражённого выдоха. Религиозные тату Гарри, о которых он говорил, все здесь, перед его глазами, в изобилии покрытые краской, тёмные на его бледной плоти, но они выглядят почти свежими, такими, словно они выходят за пределы его тела. Когда он касается одной — изображения Пресвятой Богородицы на бедре, его словно бьёт жаром, который распространяется от кожи Гарри. — Это... болезненно, — говорит Луи и прижимает свой палец к ней. Гарри усмехается. Его зубы выглядят острее, чем когда-либо. — Я говорил тебе, что мне нравится боль, — говорит он, и этого достаточно. Луи толкает его вперёд, нашаривая пальцами пуговицу джинсов, пока ведёт его к алтарю. Если он берёт всё под свой контроль, если он один задаёт тон, то нет никаких вариантов, что он сдастся. Если Луи ведёт, то он не отступается от всего, за что боролся, рискуя потерять слабый контроль над своей верой, за которую цеплялся как за то единственное, чего он пытался избежать всю свою жизнь: знания, что, несмотря ни на что, несмотря на все его дурацкие и непродуманные попытки сделать что-то хорошее, он всё равно неизменно грешит. Если он не позволит Гарри выиграть, тогда всё, что тот означает — преисподнюю, и проклятие, и самое ужасное — абсолютное грёбанное изгнание — проигрывает. К тому времени, когда он стягивает джинсы Гарри до колен – и, конечно, Гарри не носит ничего под ними, он же демон — они пересекли небольшое расстояние к передней части святилища. Гарри кричит, когда его спина скользит по кресту, прибитому к кафедре, и его вопль громче и выше, чем любой звук, который Луи слышал раньше. Пахнет палёной плотью, когда Гарри сильней прижимается к нему, член покачивается, когда он двигается, моментально твердея и отчаянно краснея, выделяя каплю смазки на самом кончике. Гарри не делает ни движения, чтобы отстраниться от кафедры, даже не прекращает кричать. Нет, он всё сильнее прижимается к ней, поднимая руки и позволяя своей голове упасть вперёд, почти точно копируя Иисуса, умирающего на кресте. Он глядит на Луи до тех пор, пока тот не падает на колени и не царапает его бёдра, безуспешно пытаясь оторвать Гарри от кафедры или, может быть, прижать его сильнее к ней. А потом Луи просто наклоняется вперёд, чтобы заглотить член Гарри одним движением. Член Гарри на вкус более или менее похож на все другие члены, которые пробовал Луи, хотя он тяжелее на языке, чем он привык. И всё-таки его отчаяние — ново для него. Ново то, как Стайлс извивается, упираясь в дерево кафедры, выгибаясь так, словно ему больно. Словно ему этого недостаточно. — Это верно, — говорит Гарри, когда ему наконец удаётся прекратить кричать. Его голос сорванный и задушенный, эхом отдаётся в тишине комнаты и звучит так, словно позади них множество голосов. — На твоих коленях, предназначенных для поклонения Богу, унижать себя перед посланцем Ада. — Он медленно опускает руку вниз, чтобы обхватить челюсть Луи своей ладонью и провести пальцем по щеке, вжимая его в кожу, чтобы почувствовать твёрдую линию члена во рту Луи. — Освободи себя от всего хорошего и святого и хули Святого Бога, своего Отца небесного. Распутник. Слова Гарри заставляют Луи чувствовать себя немного некомфортно, но он ощущает то, как Гарри вырывается и снова прижимается к алтарю раз за разом, отодвигаясь от того места, где крест впивается в его плоть… так что он кладёт свои руки на бёдра Гарри, чтобы тот не дёргался, и берёт его снова так глубоко, чтобы подразнить, на всю длину члена, лаская губами и легко облизывая только головку. В конце концов, может быть, он многого не знает о Боге или о поднебесье, или о чём-то ещё, но он знает, как сосать член. Он любит сосать член. — Я знаю, кто ты, — говорит он, поднимая брови, пока Гарри бьётся в хватке на его бёдрах. — Но кто я? — Мужеложец, — выдыхает тот, запутывая пальцы в волосах Луи, чтобы попытаться оттащить его. — Развращённый, безнадёжный, неотразимый. — Я высосу из тебя весь грех, — шепчет Луи и, когда Гарри фыркает, смеясь, тянет его член обратно в рот, постанывает для вибрации, ритмично прижимает плоский язык к бугоркам вен на нижней стороне и берёт Гарри глубже, и глубже, и глубже. Сперма Гарри горячее чем всё, что Луи когда-либо глотал раньше, она почти сжигает горло, когда он взрывается в его рту. — Каково это, проповедник? — говорит Гарри, пока Луи вытирает рот тыльной стороной руки. — Глотать семя демона? — Бывало и лучше, — говорит Луи, когда пальцы Гарри смыкаются на его запястье, и тот тянет его так, чтобы оказаться лицом к лицу. — Сомневаюсь, — говорит Стайлс и наклоняется всё ниже и ниже. Луи просто интересно — неужели он собирается на самом деле попытаться поцеловать его? Но Гарри стремительным движением сдвигается в сторону и ведёт языком длинную, влажную полосу сбоку на шее Луи. Луи отстраняется от этого прикосновения, а потом разворачивает Гарри к алтарю. Крест с кафедры вплавился в плоть Гарри, след глубокий, кровоточащий, красный. Луи касается края раны с любопытством, неуверенно, и Гарри шипит и вжимается в его прикосновение. — Выглядит… больно, — говорит Луи легко. — Удивительно, — откликается Гарри и поворачивается к нему, уверенно сжимая его член. Луи кусает губу в ответ на прикосновение его пальцев, шершавых и мозолистых, прижимающихся в чувствительной коже. — Ты когда-нибудь задумывался… — говорит он, позволяя себе откинуть голову от силы этого касания. — Трахнуть тебя? — спрашивает Гарри. – Да. — Это тоже, — говорит Луи, но трясёт головой. — Впустить нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа в твоё сердце? — он чертит крест прямо над тем местом, где у Гарри должно быть сердце — если, конечно, демоны имеют сердца — и смотрит в изумлении, как его пальцы оставляют на нём вспыхнувший розовый след. Он делает это снова, и крест, который он рисует, горит на коже Гарри. — Развлекаешься? — спрашивает Стайлс, сдерживая смех, так, что Луи ухмыляется, глядя на него снизу вверх. — Как видишь, — говорит он и делает так ещё раз. Отметина теперь тёмная, почти как синяк веры на бледной груди. — Хотя было бы гораздо веселее, если бы я трахал тебя. — Ты бы добровольно вошёл в настоящее воплощение греха? — спрашивает Гарри заинтересованно. Он пробегает пальцем вниз по щеке Луи, почти нежно. — Не знал, что это есть в тебе. — Сейчас это будет и в тебе, — говорит Луи. Он всё ещё твёрдый. Обычно он много болтает — ему платят за то, что он болтает, — но особенно много, когда возбуждён. — Ты уверен? — спрашивает Гарри, и когда Луи кивает, тоже кивает в ответ. — Ладно, тогда… Луи готов к этому, он думал об этом долго и упорно всю ночь, прежде чем принял решение согласиться с этим. Он оставил смазку в комнате, но держит крем для рук за кафедрой, и в заднем кармане есть презерватив. Когда Луи двигает пальцами в дырочке Гарри, то узнаёт, что тот внутри гораздо горячее, чем многие люди; горячая не только его сперма. Когда он вводит второй палец, и третий, то замечает, что Гарри бормочет что-то, слишком невнятно, чтобы понять. В конце концов он раскатывает по себе презерватив, сжимая основание члена, чтобы хоть немного снять напряжение, и понимает, что это одни и те же слова снова и снова: тихий и настойчивый список всех прегрешений Луи. Когда Луи наклоняет Гарри на алтарь и становится за ним, он словно противостоит тихому и монотонному идолопоклонник, гомосексуалист, распутник, похоть, зависть, жадность. — Вторая Книга Царей, 19:34, — говорит он, глядя на крест на самой передней стороне святилища, пока направляет себя и медленно входит внутрь. — Я буду защищать и спасать этот город ради Себя, и ради раба Моего. — Грешник, — шипит Гарри. — Лишь Дьявол примет тебя, когда ты умрёшь. Оставил Бога умом, когда Он в твоём сердце. Богохульник. — Псалом 41:2, — нараспев читает Луи, когда входит до конца, прижимаясь к спине Гарри. Он может чувствовать ребристые края креста, который просто прожигает кожу Стайлса на груди, и ему этого недостаточно. Он хочет приникнуть к спине Гарри и почувствовать символ его служения и тесный жар задницы вместе. — Счастлив тот, кто задумывается об обездоленных; в плохие времена пусть Господь хранит его от бед. — Он выходит почти полностью и толкается вперёд снова, вжимая Гарри в дерево алтаря, кусая губы от силы ощущений. Гарри сжимается вокруг него, всё вокруг словно пятно жара. — 56:4. Когда я боюсь, я верю в Тебя, в Бога, чьё слово я славлю, в Бога я верю; я не боюсь. — Но ты боишься, — говорит Гарри. — Ты боишься за свою душу, но она уже потеряна. Отпусти свои страхи и процветай. — Он встречает Луи на середине движения, их бёдра сталкиваются вместе. Луи ужесточает свою хватку на талии Гарри, достаточно плотно, чтобы, наверное, оставить синяки. Он наклоняется и проводит языком вдоль границы ожога, оставленного на спине Гарри крестом. Вкус металлический и горький, и немного солёный. Горелого нет. — Попирай Бога. Попирай всё, что Он означает. Что Бог сделал для тебя? Попирай Его вместе со мной. — Моя душа, — говорит Луи, — только моя. — Он задыхается напротив кожи Гарри, так близко к оргазму, что это почти невозможно — вытащить строки стихов, которые он знает так хорошо, из глубины своей памяти. — Моя и Бога. Благ Господь к уповающим на него. — Он почти точно уверен, что это из «Оплакивания», но не может вспомнить, из какой именно книги или стиха. — На Господа уповаю. Гарри говорит: — Ты веришь в удовольствия плоти и в то, что ты так яростно стремишься почувствовать. — Я верю в то, что я знаю, — говорит Луи. Он, задыхаясь между словами, безостановочно толкается бёдрами. Его руки вспотели настолько, что ему трудно держать хватку на талии Гарри. — Я знаю, каково это — чувствовать себя в тебе. — Он чувствует себя хорошо, даже удивительно; Гарри узкий и жаркий вокруг него, толкается назад каждый раз, когда Луи отстраняет бёдра. — Я знаю слово из Библии. — Он наклоняется достаточно, чтобы укусить кожу на шее Гарри, жёстко, впиваясь в кожу зубами. — Я знаю достаточно. Гарри замолкает, а Луи бешено движется в нём ещё раз, и другой, и третий, а потом кончает; всё меркнет вокруг. Он задаётся вопросом, значит ли это, что он выиграл. Когда он приходит в сознание через мгновение и выходит из Гарри, его обмякший член мягко покачивается в очень влажном воздухе, а Гарри поворачивается и проводит пальцем по щеке Луи в последний раз. — Тогда ты знаешь, что мы сделаем это снова, — говорит он. — Ты знаешь, что твоё желание простых удовольствий плоти слишком сильно, слишком сильно, чтобы его игнорировать. Луи ничего не говорит. Он не победил. Его похоть слишком сильна, и он будет грешить снова. Гарри не ошибся. Гарри не проиграл. Гарри смеётся, когда гладит Луи по щеке, прежде чем начать собирать свою одежду. — Это было мило. Спасибо, Пастор. Луи наблюдает за ним от алтаря, смотрит, как Гарри уходит. *** Луи тихий, когда ложится в постель этой ночью. Он не знает, чего он ожидал, но это явно не такого. Когда он опускается на колени рядом со своим матрасом и крестится, чтобы помолиться, слова не льются как обычно. В прошлом он молился, чтобы узнать Бога, чтобы понять Его, чтобы увидеть, ради чего всё это. Вымаливать прощение или извинение за прошлое, или любой другой знак. Он не чувствует этого сейчас. Воздух здесь спёртый, пыльный и раскалённый, как это было, когда он переехал в город. Сверчки и цикады так же громко звучат за окном. Он принял душ сразу после того, как Гарри ушёл, все признаки секса водоворотом исчезли в стоке — на его коже не остаётся знака креста, как на коже Гарри, это уж точно, — и он пахнет сейчас как его собственный шампунь. Он думал о том, чтобы позвонить Зейну, но не знает, что сказать. После того, как Зейн сказал ему, что Пастор Дэвид умер, Луи надеется, что его мама увидит свои ошибки в своих действиях и попытается связаться с ним. Он знает, что она так не сделает, но всё равно надеется. Мама не звонит, и теперь он знает наверняка, что она и не собирается. Он хочет чувствовать разочарование, но не чувствует почти ничего. Он не чувствует ничего вообще. Если бы люди в городе знали, что он сделал, он бы сбежал отсюда по железной дороге. Найл, как бы добр он ни был, когда приютил у себя Луи годы и годы назад, даже зная, что Луи был выгнан из своего дома за то, что спал с другим мальчиком, наверняка никогда бы не заговорил с ним снова, если бы узнал, что Луи спал с Гарри Стайлсом, сомнительным демоном из ада. Софи, может быть, всё-таки поговорит с ним, но, наверное, только она одна. Он был бы изгнан из общества против его воли и желаний как раз так, как Гарри намеренно и добивается. Зейна, наверное, это будет волновать, но Зейн — это сотни километров и собственная личная жизнь. Он думает, что, если бы он поддерживал абсолютный контроль над тем, когда, и где, и как они трахались, он бы остался в безопасности, но дело в том, что Луи не уверен, что это всё ещё правда. — Что я наделал? — спрашивает Луи — у комнаты, у Бога, у всех, кто слушает. Но он один, так что, конечно, никто не отвечает.