Молись, пока Я слеп

Луи ничего не может сделать с тем, что сравнивает себя с окружающими, это факт. В частности, он соизмеряет свою веру как веру человека, который во всех намерениях и целях — священник, с верой своей паствы. Он записывает эти аналогии в журнал, который прячет под своей дурацкой кроватью, заметки о тем, как набожны люди и как сильно он не дотягивает до их уровня, как его грехи долгосрочней и серьёзней, чем все грехи, которые они когда-либо совершали. Это не полезно или хорошо, и он это понимает, так что не говорит об этом с Зейном во время их почти регулярных бесед. По этому поводу они уже ссорились, так что Луи знает точно, что будет, если он посмеет рассказать. Зейн будет говорить часами о том, как вера субъективна, и что она — не жетонная система вознаграждения[1], в которой конкретные благочестивые дела воздадутся особенными дарованиями Божьими. Однажды Луи и Зейн напились вместе, и Зейн начал сравнивать стойкость Луи, пытаясь соизмерить его преданность Богу с упорством людей, которые старались выиграть самый большой приз в Chuck-E-Cheese[2]. Луи заткнул его минетом и поставил в уме галочку никогда больше не поднимать эту тему при нём. Шансы, что Зейн разразится тирадой о том, что южные городки больше озабочены следованием Священному Писанию, чем действительно претворением в жизнь истинной веры, действительно велики, потому что основное направление его исследований — представление религии как формы социальной валюты[3] по сравнению с настоящим выражением веры. И пока Луи не совсем согласен с основной гипотезой Зейна, ему не хочется много думать об этом. Может быть, это безмерно неуместно — говорить Найлу или Лиаму, насколько как люди они лучше, чем он сам, во время их еженедельных ужинов в загородном доме Пейна, с его прекрасной невестой из города Цинциннати, которая открыла Найлу доступ в свою кухню очень ловким путём (некондиционные коробочные обеды из Валмарта), но единственный другой вариант, который мог бы выслушать все его религиозные проблемы — это Гарри, и Луи, конечно же, не может сказать ему что-то вроде этого. Так что он держит знание, что он ненастоящий христианин — вдобавок к тому, что он ненастоящий священник, — глубоко в себе, вспоминая об этом ночью, когда он один и размышляет о том, как бы сложилась его жизнь, если бы он не вырос таким религиозным. Найл знает, что Луи предпочитает мужчин. У него не было никаких шансов не знать этого, особенно в условиях, при которых они познакомились, когда Луи просто потерял всё, что у него было, из-за своих предпочтений. Прошло достаточно лет, так что Луи не помнит, думал ли тот школьник-Найл, что наклонности к гомосексуализму — это нормально, если они не связаны с проявлением этих наклонностей в каком-либо виде, образе или форме, или Найлу было просто откровенно наплевать. В первый месяц, когда Луи жил в городе, он немного беспокоился о том, что Найл может использовать это знание против Луи, но сейчас он вспоминает, что ирландец всегда уважает тропинки, которыми каждый ведёт свою жизнь, и которыми он не вправе делиться или вдаваться в них. Так что ужины с Найлом, Лиамом и Софией становятся самой уютной частью недели, не считая того времени каждое субботнее утро, когда он за кафедрой. Служение, кажется, въелось в кости Луи, в проповеди и молитвы настолько сильно, что нервное ожидание визитов Гарри в атмосфере церкви для него не слишком долгое. Лиам очень мил со своей Софи, гордится ей, даже если он обучается как детский священник, а она не верит в Бога, и Найл потрясающе гармонирует с ними обоими. — Я хотел бы, чтобы здесь можно было организовать воскресную школу, — говорит Лиам почти за каждым обедом, и Софи накрывает его большую грубую руку своей и сжимает. — Но здесь недостаточно места. — Или недостаточно паствы, — обычно говорит Найл, тянясь за ещё одним масляным рулетиком. — Ты всегда можешь ездить в Морехед в воскресенье, если хочешь кого-то учить. Церковь Грега нуждается в таком священнике. — Не знаю, — говорит Лиам, и однажды, с улыбкой глядя на Луи, добавляет: — Думаю, богослужения здесь просто прекрасные. Они не говорят много о Боге за обеденным столом, потому что Софи обрывает эти беседы, вместо этого говоря об открытой добыче полезных ископаемых, которая снова началась на юго-востоке городка, или о гнезде змей, которое она нашла под мостом, когда была в Олив Хилл на ужине когда-то, или о том, как должна вести себя девушка из большого города в маленьком городке западного Кентукки. Луи благодарен ей за это; перемены тем обеденных разговоров иногда помогают ему не обращать внимания на его собственный комплекс неполноценности. Ещё Софи не любит разговаривать о Гарри Стайлсе, и Гарри быстро становится темой, ради которой Луи подслушивает разговоры. — Сатана или нет, — говорит она в первый раз, когда Луи поднял эту тему за столом, — он всё ещё личность. Я клянусь, что есть сотни тех, кто ещё более одинок, чем он. — Так ты беседовала с ним? — спросил Луи и был немного ошеломлён, когда она просто покраснела и покачала головой. — Это было слишком односторонне, чтобы считаться беседой, — сказала она, и всё на этом закончилось. Поначалу Найл забирает Луи по пути из государственного парка и отвозит на ужин к Лиаму, а потом привозит обратно, но сейчас, когда жара наконец-то начинает спадать, Луи возвращается обратно один, тогда как Найл задерживается подольше. Такой порядок вещей устраивает Луи до тех пор, пока однажды Гарри не оказывается рядом и идёт в ногу с ним дай бог три минуты спустя после того, как он свернул с главной дороги на короткую тропинку между деревьев за церковью. — Всевозможное зло скрыто в этих деревьях, — сказал он, когда первый раз провожал Луи до дома. — Кроме тебя? — спросил его Луи, и Гарри смеялся так сильно, что пришлось приостановиться на целых пять минут, пока тот не пришёл в себя. *** — Кажется, ты перестал пытаться растлить меня до конца, — говорит Луи однажды. Жара всё ещё не спадает, но уже не чувствуется, что лето задерживается слишком долго. Он и Гарри сидят за церковью, вне видимости дороги. Деревянная стена удобная под спиной Луи, от солнца всё ещё тепло, и в воздухе нет ни малейшего намёка на прохладу, хотя ночь опускается вокруг них. Светлячки больше не мерцают среди травы. — Больше, чем я уже растлён, во всяком случае. — Ты так думаешь? — спрашивает Гарри. Он вяло склоняет голову набок, лениво покачивая ей, прислоняясь затылком к стене так, что он может смотреть на Луи. — Очаровательно. — Хотя я не знаю, почему ты этого хочешь, — говорит Луи и затем вдруг пытается унять безотчётную дрожь, которая проскакивает в его голосе, — я наскучил тебе? Гарри открыто смеётся на это. — Ты никогда не надоешь мне, Пастор, — говорит он. — Ты один из самых бесконечно интригующих людей, которых я знаю. — Он слегка потягивается, и его спина громко хрустит. — Твоя вера абсолютно помешана сама на себе, и пока твоё стремление к Богу ни за что не ослабеет. Ты лжёшь всей своей пастве о том, кто ты на самом деле, но это не совсем ложь, если добраться до её истоков. Ты стараешься сильнее, чем нужно. Большая часть этого не даёт Луи ощущения правды, так что он игнорирует это. — Ты сказал, что я нравлюсь тебе? — дразнит он, так осторожно, как только может, чтобы попытаться побороть оттенок нерешительности, который он только что показал. — Не дай Бог, — иронично говорит Гарри, и Луи ничего не может с собой поделать и хихикает, что бы там Гарри о нём ни подумал. Позже ночью, когда он остаётся совсем один, то пробует сказать зеркалу: — Мой друг, — говорит он тихо, словно Гарри слышит, где бы они ни спал этой ночью — в склепе, может быть, или в двуспальной кровати, или в панельном доме, который сделан осмотрительно, с учетом способности земли к совершенно неожиданным провалам почвы, или на крыше его пикапа, всё равно — сквозь стены маленькой комнаты Луи. — Гарри Стайлс. Слова вертятся в его рту, тяжко давят на язык, но ему не кажется, что они не соответствуют действительности. И тогда Луи понимает, что Гарри не прекращает домогательств относительно его души, или его правильности, или чего бы то ни было, что он там себе думает. И Томлинсон даже не близок к тому, чтобы сдаться. *** Факт о Гарри: он действительно очень похож на Зейна в одной очень специфической вещи — в степени его веры в веру людей. — Я могу уйти, — говорит он Луи, обдирая зелёные листочки с куста, потому что он сказал, что ему нравится, как они гниют. — Найти кого-то немного более открытого моим усилиям. — Имеешь ввиду, более податливого для отлучения от Божьей милости? — Именно, — говорит Гарри, загадочно улыбаясь. — Мы можем быть с этим заодно. — Я думал, ты сказал, это будет труднее — заново выстроить ненависть вокруг, если ты переедешь, — говорит Луи. Он снял ботинки и болтает ногами в ручье. Ощущение воды между пальцев так хорошо, и здесь совсем не видно змей. Всё же он осторожен, чтобы не выбить камень пяткой, потому что ненавидит раков, которые могут встревожиться, если он это сделает. — Ну, да, — говорит он. — Такие маленькие города, как этот, отлично подходят, потому что каждый человек — грешник, и ни один не хочет быть обнаруженным, и они ненавидят существ, которые представляют угрозу, ещё агрессивней, чем кто-либо в любом большом городе. — Не знаю, — говорит Луи. — Здешнюю паству, кажется, легко приручить. Я слышал много сплетен, и в них нет ничего шокирующего. По крайней мере, ничего вроде историй о мальчишке-подростке, выгнанном на рельсы за то, что он посмел сосать член другого мальчишки и имел неосторожность попасться за этим, и смелость не раскаяться в своём грехе. Это несчастье — видеть содомию большим грехом, чем ложь. — Люди живут здесь десятилетиями, — говорит Гарри пренебрежительно. — Они просто очень хорошо скрывают секреты. Ты знаешь, что у Билли Хардинга доля в рынке сбыта оксиконтина[4] по всей стране? Луи не знал, но это не удивляет его, так как у некоторых из его прихожан есть подобные особенности. Наркотики, кажется, свойственны этим холмам. Горожане до сих пор рассказывают историю о мальчике, который убил своих родителей и спрятал их тела на заброшенном известняковом руднике недалеко от Олив Хилл, просто для того, чтобы получить чуть больше денег на дозу. Ребёнком Луи слышал истории о своём отчиме, который тайно продавал алкоголь в «сухих» округах Кентукки, когда был молод; самогонные аппараты и пьяные контрабандисты уступили дорогу опасным ловушкам, расставленным в окрестных лесах, чтобы защитить марихуану и даже что похуже. Так что он просто пожимает плечами. — Ладно, — говорит Гарри, явно недовольный тем, что Луи не попался на его удочку. — Как насчёт нашего собственного драгоценного детского священника–мечтателя, Лиама Пейна? Луи не может не огрызнуться. — А что про него? Он один из благочестивейших мужчин, которого я знаю. Гарри издевательски смеётся. — Лиам Пейн развратник и гомосексуалист. Двести лет назад я бы повёл против него целую толпу и посмотрел бы, как его облили бы смолой и вываляли в перьях прямо на моих глазах. — Он вздыхает, но его глаза всё ещё сверкают из-за отвисшей челюсти и ошеломления Луи. — Я так скучаю по дням смолы и перьев. Чувствовал себя немного уютней, как дома… Где этот дом, Луи не спрашивает. — Лиам никогда бы не изменил Софи, — говорит он вместо этого. — Я не сказал ни слова об измене, не так ли? Она трахается с Найлом просто потому, что может. — Гарри поднимает плечо. Он пытается сохранить серьёзное лицо, сукин сын. — Я не уверен, что могу повлиять на неё, потому что она не верит в Бога, а я не могу использовать её участие в свою пользу. — Чёрт, — говорит Луи. По большей части он поражён. — Это… объясняет некоторые вещи. Например, то, как Найл задерживался, когда Луи уходил после ужина, и то, как они оба, Лиам и Найл, быстро отбрасывали тему Гарри в разговорах. Луи задаётся вопросом, не потому ли они так ненавидят Стайлса, что он рассказал им обо всём этом? — Это только верхушка айсберга, — говорит Гарри самодовольно. Он покачивает ступнёй, ловя последний луч заходящего солнца, пятнами прорывающийся сквозь листья рядом с ним. — Это действительно идеальное место для меня, Грешник-Мудрец. И люди так уморительно торопятся судить, словно это очень хорошо помогает и поддерживает исполнению их веры. Но я могу уйти, если захочу. Куда-то, где люди охотнее рискуют и остаются у всех на виду. — Последнее — это обо мне? — спрашивает Луи. Он думает, что стал немного лучше читать Гарри. — Немного, — соглашается Гарри. Когда он смеётся, то откидывает голову назад, и свет золотит его горло. Луи заставляет себя отвести взгляд. — У меня есть собственное представление и способы защиты, — говорит он. Он немного двусмысленнен, но Гарри поймёт, потому что он всегда знает всё о правдах Луи. — Да, ты крепкий орешек, — говорит Гарри. Когда он выпрямляется, его волосы легко проезжаются по руке Луи. Тотчас гусиная кожа разбегается по тыльной стороне, и Луи чувствует холодок, а местечко, где у Гарри маленькое тату креста на обратной стороне ладони, обжигает жаром. — Почему ты сделал его? — говорит Луи, игнорируя ощущение щекотки, разбегающееся по всему телу. — Если ты… как будто Антихрист. — Я не Антихрист, — говорит Гарри. — Но Антихрист очень милая молодая леди. Тебе бы она понравилась. Будет великая битва, когда придёт её время. Бог может на самом деле начать волноваться о том, что творится на этой дерьмовой планетке, когда она восстанет. — Он счастливо вздыхает. — Его ангелы будут стирать с лица Земли целые города, и я буду здесь, подстрекая людей крушить их и покинуть Небеса навеки. Прекрасно. — Ты уже возбудился? — спрашивает Луи, даже не трудясь посмотреть. — Ты абсолютно твёрдый прямо сейчас. — Хочешь сделать что-нибудь с этим? — спрашивает Гарри, когда Луи поднимает на него взгляд. — В любом случае, если ты надеешься, что эти метки, связанные с Богом, жгут меня, то это так. — Но мне нравится боль, так что… — Так что у тебя на самом деле есть тату креста, врезающееся в кожу твоей руки каждую минуту каждого дня. — Именно так, как ты выразился, — говорит Гарри, — безусловно. — Он спокойно кивает. — А ещё это замечательная мишень, когда я дрочу. — Конечно, — Луи не может вспомнить время, когда ему была бы противна эта информация. Он всё ещё — немного — чувствует отвращение от идеи осквернения Бога и символов Его верующих в любом виде. Что-то говорит ему, что он был бы больше удивлён месяц или два назад, но сейчас он не чувствует себя даже удивлённым. Луи теряет из виду свои цели, и это плохо. — У меня около пятнадцати тату, более религиозных, под моей одеждой, — говорит Гарри. — Это одна из причин, почему я всегда ношу длинные рукава. Потому что моё тело всё время бесстыдно на них реагирует. — Ты самое странное создание ада, которое я когда-либо встречал за всю мою жизнь, — говорит Луи. Он всё ещё не знает, что Гарри на самом деле такое. Он не знает достаточно о Гарри — что он делает, где ходит, когда не терзает горожан или не разговаривает с Луи, — но он не прекращает попытки выяснить это. Каждый раз, когда он пытается надавить на него, Гарри смеётся над ним. — Я единственное создание ада, которое ты когда-либо встречал в своей жизни, — говорит Гарри. — Ага, — отвечает Луи, и в его голосе есть что-то, граничащее с теплотой. — Но всё ещё самое странное. *** Луи совершенно не собирается сдаваться Гарри, но мысль о том, что может случиться, если он сделает это, посещает его разум не один раз. Как обычно, выход из положения он находит между тем, что правильно, и тем, что он хочет сделать, но всё равно решение застаёт его врасплох. Оно приходит от телефонного звонка Зейна. — Ты всё ещё настаиваешь на сознательном игнорировании вещей, которые происходят в огромном мире вокруг тебя? — спрашивает Зейн, когда Луи берёт трубку, не особо беспокоясь сказать сначала привет. — Ох, иди ты, — смеётся Луи, пусть Зейн и не совсем неправ. — Я знаю достаточно, чтобы запихивать это в мои проповеди. — Ладно, но это, наверное, тяжёлый снаряд, избежать которого у тебя нет никаких шансов, — говорит Зейн. Он замолкает и вздыхает, и это бывает — Луи знает, — когда случилось что-то плохое. — Ты в порядке? — спрашивает он немедленно, опускаясь на одну из церковных скамей. Он репетировал свою проповедь, вполголоса, потому что Гарри, вероятно, прячется снаружи, слушая, как он начал делать недавно. Стайлс, да проклянёт его Бог, пока не предлагает своих ремарок в его слова, но Луи совершенно уверен, что это лишь вопрос времени. Он понижает свой голос на всякий случай. — Да, но, Луи, — говорит Зейн. Он замолкает на мгновение, и потом говорит: — Знаешь, как я слежу за определёнными вещами? Это может означать что угодно. Зейн отслеживает множество церковных новостей для своей диссертации, например. Плюс, его мама запустила бесплатное ритуальное агентство как подработку в Джорджии, и она и его сёстры будут регистрировать некрологи и возьмут на себя заботу об обеспечении семей в трауре едой и общим домом, помогая немного в то же время регистрировать смерти в городе. Зейн позаимствовал некоторые из её привычек, и это здорово. — Да, — говорит он. — Ладно. — Зейн прочищает горло. — Дэвид Пэрриш умер. Почему-то у Луи занимает целую минуту, чтобы осознать имя, и тогда он роняет телефон на колени. Дэвид Пэрриш был священником из его детства. Единственный, кто поддерживал его мать в том, что она делала. Тот, кто изгнал его из своей церкви, когда Луи не выказал раскаяния в содеянных грехах. — Прости, — говорит он, как только снова в состоянии поднять телефон. — Прости. Я… я должен идти. — Ты в порядке? — говорит Зейн, и тут же: — Мне приехать? — Я… — Луи замолкает. Зейн предлагает приехать в место, в котором — Луи знает, — он не будет чувствовать себя в безопасности, и это указывает на то, как сильно на самом деле Зейн заботится о Луи, несмотря на всё его нытьё и просьбы, например, исследовать его глубинные разногласия со вселенной или что-то ещё. Луи не может просить его о таком. — Нет. Я приеду к тебе сам, если мне будет нужно, ладно, Зейн? Обещаю. — Если ты уверен в этом, — говорит Зейн медленно, и затем вздыхает. — Люблю тебя, бро. Береги себя. — Ты тоже, — говорит Луи и снова роняет телефон на колени. *** Его проповедь на следующий день в лучшем случае путаная. Он выбрал потрясающую тему, и все повороты были отлично отработаны, но, когда он становится за кафедру, все слова вылетают из его головы. — Потери, — говорит он, и замолкает до тех пор, пока не обращает внимание, что его паства нервно ёрзает на своих скамьях, ожидая его продолжения, — потери работают любопытными способами. — Он вытягивает руку. — Я только что узнал, что мой первый пастор, тот, кто показал мне, как эффективно один человек может руководить прихожанами, распространять Слово Божье и объяснять его людям, сейчас отправился к Всевышнему. Лицо Найла, когда Луи выхватывает его из толпы, полно беспокойства, и Луи нашаривает свои следующие слова. В общем-то, это не слишком хорошая проповедь, но он, должно быть, достучался до людей хоть как-нибудь, потому что некоторые леди пожимают ему ладонь, когда выходят из двери, и маленькая Жанетт закидывает на него руки в тесном объятии. Найл задерживается после того, как церковь пустеет. — Хэй, — говорит он осторожно и кладёт руку на спину Луи. — Это была интересная проповедь. — Я знаю, но я не в лучшей форме. — Луи вздыхает и трёт глаза. — У меня была другая тема отработана. Которая только что… случилась. Найл оглядывает Луи несколько раз, словно пытается прочитать. — Я думаю, пастор Дэвид был самым большим говнюком, которого ты когда-либо встречал. — Ладно, — говорит Луи и останавливается. — Ты не так уж и неправ. — Он ведь и правда призывал твою мать и всю церковь изгнать тебя, — говорит Найл, словно Луи ещё не знает об этом. — Он — причина твоего огромного кризиса веры, и это, блять, удивительно, что ты прошёл через всё, что случилось. Или он показывает Луи именно то, как плох может быть проповедник, и как его при этом всё ещё могут слушать. Это вдохновение, действительно. — Мама не нуждалась в призывах, знаешь ли, — он вздыхает. — Я всё ещё многому учусь у него. Я не полностью сдал назад, знаешь ли. — Всё равно. — Найл глядит по сторонам, а потом заключает Луи в яростное объятие. — Ты в порядке? — Он заставил меня хотеть стать тем, кто я есть сейчас, знаешь? — Луи оседает в его руках. — Чтобы быть лучше, чем он. — Я знаю, Луи, — Найл крепко сжимает его ещё раз прежде, чем отпустить. — Приходи на ужин со мной, Лиамом и Софи сегодня вечером, ладно? — Если честно… думаю, хочу побыть один немного, — говорит Луи. Он никогда не одинок в субботние ночи, но Найлу не нужно знать об этом. Он хлопает ирландца по плечу, чтобы показать, что он действительно в порядке в глубине души, но Найл вздрагивает от силы, которую Луи нечаянно вкладывает в это движение, так что в этом расчете он провалился. Упс. — Завтра? — Да, конечно, — говорит Найл с кривоватой улыбкой, которая, Луи предполагает, должна быть полной сочувствия. — Я предупрежу их. *** Луи сбегает в леса и думает о том, чтобы напиться. Вместо этого он находит поле рядом со старой покинутой фермой и выдирает Кружева Королевы Анны[5] с корнем до тех пор, пока его руки не начинают болеть и кровоточить. Акт разрушения против созданий Божьих заставляет его почувствовать себя так, словно он снова молод и потерян, и ищет хоть какие-то ответы у этого загадочного мира. Только теперь так влияет на него смерть Пастора Дэвида. Когда он устает от своих собственных мыслей, то возвращается в церковь. Как и следовало ожидать, Гарри сидит на пороге. — Трудный день, Пастор Томлинсон? — спрашивает он, даря Луи быстрый оценивающий взгляд, и когда Луи смотрит вниз, на себя, то видит, что весь в грязи. Луи вернулся сюда для дружеского общения, такого ненормального, каким Гарри может быть, но сейчас он не хочет совсем ничего. — Не в настроении, Стайлс, — говорит он и толкает Гарри от двери. Но не успевает он донести руку до ручки, как понимает, что Гарри застыл на месте, просто уставившись на него. – Что? — Твоя душа в смятении, — говорит он, нахмурясь. — Гораздо сильнее, чем обычно. — Как будто я не знаю, — бросает Луи. Он медленно вдыхает и выпускает воздух обратно, силясь совладать со своим напряжением. Это совсем не работает. — Прости, — говорит Гарри и садится на ступеньку, и Луи настолько шокирован тем, что слышит от него извинения, что тоже садится рядом, спиной к двери церкви. Дело в том, что некоторые люди, которые заявляют, что распространяют слово Божье, не делают этого, так что Луи не должен притворяться, что обманывает, что он квалифицирован, чтобы сказать прежде всего о Боге, о религии, или о том, как быть справедливыми. Дело в том, что Луи всё ещё не думает, что это был грех — сосать член Грега Бентли, когда он был просто глупым ребенком, который не понимал главного — его общество считает непростительными из ряда вон выходящие вещи. Он не думает, что это грех — сосать чей-то член. Он не понимает, почему его мать не волновало то, что он был вовлечён в сексуальные отношения до женитьбы, но как сильно её волновало, что он был вовлечён в сексуальные отношения с мальчиком. На самом деле он слышал больше о том, что нужно дождаться свадьбы, чем конкретно о гетеросексуальной ориентации, когда был ребёнком. Дело в том, что Луи знает: Зейн думает, что он начал прикидываться пастором и наниматься на работу в небольших южных городках с тех пор, как стал более твёрдым в следовании Христианским путям, которыми они представляют эту религию на протяжении десятков лет. Так что Луи может прийти на помощь другому ребёнку и помочь ему справиться с притяжением к полу, который Библия считает неправильным, если он нуждается в этом. Может быть, как искупление его детству, или, может быть, чтобы посмотреть, как это могло быть, если бы кто-то сильный вступился бы за него. Луи не положительный. Всё, что он знает, так это то, что Зейн настойчиво добивается от него признания (для себя, но больше для Луи) в том, что всё это было движущей силой его решения на протяжении почти десяти лет. Дело в том, что Зейн неправ. — Ты знаешь Бога лично? — спрашивает он. Его голос хрипит, и он прочищает горло. — Я не был представлен ему лично, — медленно говорит Гарри. — Я не слишком значителен… ты знаешь. То, кто я. — Я не знаю, кто ты, — говорит Луи. Он так сильно устал. Его истощение струится в каждой из его костей. Он самый уставший человек на целой проклятой планете. — Мы это выяснили. — Знаю, — говорит Гарри с нетерпением. Несмотря на это он вздыхает мгновением позже и говорит: - Луи, я был один действительно очень долгое время. Не спрашивай меня, как долго. Я не знаю. В любом случае, я сталкивался с ним раз или два. Он реален. Он просто, ну… там. — Но у тебя есть доказательства? — Ты просто должен поверить мне на слово, — говорит Гарри с милой улыбкой. — Нет, — говорит Луи твёрдо. — Нет… это неприемлемо. — Мне жаль, что ты не хочешь принять это, — говорит Гарри. — Но это всё, что я могу тебе предложить. — Откуда мне вообще знать, что ты действительно не человек? — говорит Луи. Откуда мне знать, что ты не просто придурок, который, блять, получает удовольствие, играя с людьми? — Поверь, — говорит Стайлс, и Луи стонет. — Этого недостаточно, Гарри, — говорит он. Он хотел огрызнуться, но его истощение впивается и в его голос, скрадывая окончания слов. — Мне нужно больше. Гарри косится на Луи снова, и Луи может сказать, что он почти готов сказать что-то о том, что ему поддаются и допытываются, но вместо этого Гарри просто хмурится.  — К чему этот допрос? — спрашивает он. — Это из-за твоей проповеди о потерях? — Я просто, — Луи закрывает свои глаза и вздыхает, — мне нужно знать, что Бог есть, и он реален, Гарри. Мне нужно знать, что всё было не зря. Мне нужно знать, что-то, что меня выгнали из моего дома из-за поцелуя с Грегом Бентли и то, что мне не разрешают видеть моих сестёр целых пятнадцать лет по воле Божьей не было напрасной тратой. Мне нужно знать, что покойный Пастор Дэвид Пэрриш сказал моей маме, из-за чего она сделала всё правильно, что-то, что подтолкнуло её, кроме искажённого и бессмысленного чувства осуждения. Я так пытался найти ответы двенадцать грёбаных лет, и всё, что я нашёл — это то, что вера субъективна, и ничего о том, пойдёт ли всё насмарку или нет. — Доверься мне, — говорит Гарри. — Богу не наплевать на твои проблемы. Когда Луи быстро открывает глаза, взбешённый, Стайлс останавливает его рукой. — Я имею виду, может быть. Я не осмелился разговаривать с Ним. И не хочу, в любом случае. Он, вообще-то, отстой. — Он не спеша кладёт свою руку на запястье Луи. — Но ты же не настоящий проповедник, так что почему бы тебе не плюнуть на Бога? Всё это должно быть ценным для тебя, не для Него. — Это было сделано во имя Бога, — говорит Луи. Он не отстраняется от прикосновения Гарри, но волоски на его руке поднимаются дыбом. — Мне нужно знать, было ли это сделано во имя кого-то настоящего. — Хорошо же, — говорит Гарри. — Это так. Значит, оно того стоит для тебя? Луи сжимает губы в тонкую линию. Это та причина, по которой он избегает таких разговоров с Зейном. Он не любит самокопаний, потому что быть выброшенным из дома в семнадцать абсолютно того не стоит, даже если это сделано для некоторой опошленной версии Бога. — Нет, — говорит он. Он произносит это достаточно тихо, чтобы слово почти затерялось в стрёкоте цикад и сверчков, но рука Гарри всё равно сжимается на его запястье. — Тогда сделай так, чтобы стоило, — просто говорит он. — Почему, — говорит Луи, — почему ты, жалкое подобие демона из ада — наверное, один из лучших друзей, которые у меня есть? Как оказалось, когда Гарри улыбается искренне, а не обычной усмешкой, кривящей рот, у него есть ямочки. — Ладно, — говорит он, и улыбка медленно ширится. — А ты — жалкое подобие проповедника, так что… Луи всматривается в него. — Ты пытаешься сказать, что мы друг друга стоим? — Не знаю, — говорит Гарри. — Это будет возбуждать тебя? Луи пихает его. — Я даже не заикался о сексе, ты, дьявол. — Не дьявол, — говорит Гарри, но всё ещё усмехается. — Хотя я должен сказать, что, блять, некоторое… кхм… жалкое подобие демона может очень неплохо трахнуть одного нечестивого проповедника. Действительно поразить его. Особенно, если он умер; он должен всенепременно отпустить все твои кощунственные грехи. — Я уверен, — говорит Луи, но думает: может быть. Наверное, нет, но всё-таки. Может быть. Если он и Гарри действительно встретятся на полпути. Если Гарри действительно вошёл в положение Луи, где Луи имеет настоящую силу, как бы велика она ни была, и Луи чувствует себя так, словно они на равных. — Освободись от него, — кивает Гарри. — Посмотрим, — говорит Луи, пытаясь не надеяться на то, что они сделают это. *** К тому времени, когда Гарри приходит к нему позже на этой неделе, Луи уже стряхнул с себя хандру. — Заходи, — приглашает он, когда Гарри подходит к церкви, сутулясь под дождём. — Я пас, — говорит Гарри, но его взгляд скользит по двери. — Заходи, — говорит он снова, когда Гарри появляется позже, ночью пятницы. Это не один из его обычных дней, и Луи уже был в постели, так что он подходит к двери в боксерах и халате. Взгляд Гарри задерживается на его груди. — Может быть, в другой раз, — он облизывает губы, и Луи чувствует узел жара глубоко в животе. В следующее воскресенье Луи просто оставляет дверь церкви открытой после молитвы и молящихся. Гарри стоит в дверном проёме около часа, пока они разговаривают, но не делает попыток переступить порог. *** — Я скучаю по сексу, — говорит Луи. Он болтает с Зейном, сидя на своём любимом камне под деревьями за церковью. — Тогда, может быть, тебе нужно отказаться от своего целибата[5], пока ты работаешь, — говорит Зейн. — Просто предложение. — Я не хочу, знаешь, обманывать. — Говорит Луи. Зейн хохочет. — Что это вообще значит? — говорит он. — Как можно трахаться с кем-то и обманывать его? — Ты знаешь, о чём я, — говорит Луи, потому что это так. Зейн слышал всё это раньше, много, много раз. — Я не хочу так, знаешь, быть бунтарём в глазах Бога, когда у меня на поручении есть живые люди, которые смотрят на меня снизу вверх. — У кого-то слишком большое эго, — напевает Зейн. — Оно не станет больше, если кто-то будет у него отсасывать, — говорит Луи мрачно, и Зейн смеётся. — Прости, детка, — говорит он. — Я тебе тут не помощник. Ты так далеко, а я на самом деле в реальных отношениях. — Грубо, — бормочет Луи. Он пинает комок грязи перед собой и перестаёт, когда носок стукается о камень. Даже больше, чем грубо. — Но правда, — снова серьёзно говорит Зейн, — если ты заявляешь, что не считаешь гомосексуализм грехом… — Ты знаешь, что не считаю, — обрывает его Луи. — Ты говоришь, что не считаешь, — соглашается Зейн. — А твои действия должны поддерживать твои заявления. Так что ты не очень-то подвергаешь опасности свои ценности. — Прекрати глотать так много книг в своём Шарлоттсвилле, — говорит Луи и продолжает: — Но что, если меня разоблачат? — Просто не дай им себя поймать, — отвечает Зейн, словно это так просто. — Зейн, — говорит Луи. — Это самые известные последние слова каждого героя в каждом ТВ-шоу, или фильме, или книге, которые существуют вечно или вечно будут существовать на лице земли. Все попадаются. Это случается почти всегда. Зейн просто смеётся. — Тогда не занимайся сексом, — говорит он. — Я имею в виду, что какой у тебя ещё есть выбор? Не считая твоего плана жениться просто для того, чтобы покончить с воздержанием. Это должно быть совершенно не в характере твоей части мира. — Я повешу трубку, — говорит Луи, но он пытается сказать это нежно, так что Зейн знает: Луи по меньшей мере понимает, что он друг. — Люблю тебя тоже, чувак, — говорит Зейн. — Затрахай их до смерти. *** Следующая проповедь Луи о том, что рождает грех. Это всё, что он может сделать, чтобы предотвратить подчёркивание абсурдности, путём которой «грех» определяется и признаётся людьми с позиции религиозной силы — будь то религиозные лидеры или уважаемые члены общины. Трудно также удержаться от расспросов, действительно ли культ слежения и ограничения греха существует, или это просто замысловатое упражнение в политическом контроле. Метод Луи никогда не выражает его собственную обеспокоенность и разочарование в том, как христиане толкуют и исполняют волю божью, в своих проповедях, потому что он совершенно уверен, что это самый быстрый маршрут к разоблачению, но в последнее время он немного меньше заботится о том, чтобы играть по своим собственным правилам. Он не совсем уверен, почему. Может быть, из-за смерти Пастора Дэвида, или, может быть, это просто неотъемлемая часть жизни в месте, по сути, таком же, и всё же настолько непохожем на всё, что он знал в детстве. И это заставляет его вернуться к знакомым до дрожи в животе призывам бунтовать против вероучения, которому он однажды поклялся противостоять. Вероучение, которое позже сбило его с ног и связало, презирая его первоначальные намерения и решение подделать священный сан и всё, что с этим связано, заставило вести ту же самую жизнь, которую он однажды так отчаянно хотел отвергнуть и изменить. Что бы это ни было, самокопание — не то, чем он склонен заниматься, и он действительно уверен, что сделал больше за прошедший месяц, чем за прошедшие десять лет. Он хотел бы не рыться в своих собственных мотивах и просто позволить им случиться. Но если он уже не чувствует острой необходимости сравнить свою преданность Богу и свою веру с теми, кто окружает его, если чувство комфорта в своей собственной коже идёт рука об руку с противостоянием изъянам религии, к которой он тянется, то всё в его жизни, может быть, того стоило. Гарри, конечно же, возникает, когда все уходят. — Интересная проповедь, Пастор, — говорит он, щурясь на Луи против яркого света полуденного солнца. — Ты превращаешься в правильного подстрекателя. — И на этих лавках воцарит анархия к тому времени, как я закончу с этой паствой, — шутит Луи, но Гарри не смеётся. Он просто поднимает брови. — Есть более простые пути заставить их ставить под вопрос всё то, что они выучили и знают, — говорит он. — Например, ты мог бы трахнуть меня в середине главной улицы. — В этом городе даже нет главной улицы, — говорит Луи, закатывая глаза. Он лениво прихлопывает москита. — В любом случае, если я захочу, чтобы все действительно задавались вопросами, мне нужно поддерживать достаточную законность, чтобы побудить их это сделать, не так ли? Так что никакого траха у всех на виду. — Что насчёт траха не у всех на виду? — спрашивает Гарри. Он запускает палец под губу, возможно, потому, что он демон второго круга ада. Или как там. Луи не оставляет попыток, пытаясь выяснить это. — Ах, — говорит он. Но ты уже раскрыл свои истинные цели мне. Ты хочешь, чтобы нас раскрыли, и хочешь создать ещё больший хаос. — Эта идея приходила мне в голову, — признаётся Гарри. — Но что весёлого в том, если тебя навсегда выгонят из города? Я предпочитаю провоцировать мелкие сомнения и неопределённость во всём вокруг меня и иметь надёжного человека Божьего, чтобы съебаться подальше от Божественного Света. — Я не надёжный человек Божий, — говорит Луи. — Ты должен был соблазнить Лиама. — Разве это не так? — спрашивает Гарри. Он оставляет Луи наедине с этим вопросом, а Луи оставляет дверь церкви незапертой этой ночью. Гарри всё-таки не приходит. Луи не знает, почему думал, что он придёт. Он никогда раньше не приходил дважды в один день.