Do Not Drop The Soap

Автобус наехал на какую-то кочку на дороге, отчего я проснулся, ударившись головой о стенку, на которую опирался. Это жутко бесило. Мне потребовалось бог знает сколько времени, чтобы заснуть, и свет, проникавший сквозь щели в металлических панелях, служил признаком того, что поспал я недолго. В автобусе не было окон. Ну, я предполагал, что было лобовое стекло, но ничего больше. Заключенным, едущим отбывать пожизненное, не предназначалась такая роскошь, как окна. Как я уже говорил, в панелях было несколько маленьких отверстий — пара миллиметров шириной, — через которые я мог мельком наблюдать за внешним миром. Если прищуриться, можно было увидеть деревья и поля, купающиеся в свете заходящего солнца и несущиеся вдоль обратной стороны дороги, слишком быстро для того, чтобы успеть разглядеть их более отчетливо. Наверное, это будет мой последний взгляд на свободную, дикую природу: на деревья, растущие там, куда упали семена, на реки, которые текли там, где им хотелось. Я довольно быстро перестал беспокоиться. Я раздражал самого себя своей чересчур драматичной позой — я с отчаянием откинулся на сиденье, запрокинув голову назад, печальными серыми глазами смотря на мир, которому я больше не принадлежал. Мои пальцы касались стены автобуса, тогда как я жаждал коснуться свободы. Это раздражало. Я всегда был немного драматичным. Одним из тех скрытых любителей пострадать, кто был спокоен и держал себя в руках до того, как представится момент, и потом – бам! — я ношу спандекс. Я, наверное, больше никогда не надену спандекс. Мне даже было жаль. Я закрыл лицо ладонями, устав замечать взгляды охранника в мою сторону. Не было никаких полных эмоций прощаний с родственниками. Вообще весь этот процесс был каким-то холодным. Я с трудом представлял себе, что они поверят в то, что сказали обо мне на суде, но в их взгляде что-то пропало, когда они говорили, как будут скучать по мне, и обещали, что будут писать. Я пытался не думать об этом. Я пытался не думать обо всем этом чертовом пиздеце. Было больно. Было слишком больно. А еще мне было страшно. Конечно, мне было страшно. Я знал, что бывает с такими парнями как я в тюрьме. Я лишь надеялся, что все не будет так плохо, как скажем, в школе, когда на обеденном перерыве все так и норовят окунуть твою голову в унитаз. Нет. Все будет в порядке. Все просто обязано быть в порядке. Я должен оставаться в здравом уме. О боже, ведь ничего уже не будет в порядке, не так ли. Мне нужно было поспать. Мне нужно было отключить разум, заглушить мысли. Я перенаправил волны отчаяния, наводнявшие сейчас мою голову, в мрачное ощущение, поглощавшее мою энергию. Там было темно и тихо, и уже через пару мгновений я вновь заснул. *** Меня подняли на ноги прежде, чем я успел открыть глаза. У моего мозга даже не хватило времени на то, чтобы прийти в сознание. Я тут же проснулся. Автобус не двигался. Снаружи было темно. Должно быть, приехали. Выйдя из автобуса во двор, я начал оглядывать окружающую меня обстановку. Было трудно судить о времени — я бы сказал, что была уже глубокая ночь, но я мог видеть большую группу мужчин в тюремных комбинезонах, разгуливающих по отдельному дворику. Нас разделял забор из проволочной сетки. Многие из них смотрели на меня. Значит, эта часть была правдой: новенький всегда был источником интереса. И, честно сказать, от этой мысли я не чувствовал себя более уютно. И вообще, от всего этого. Я хотел быть один. Я был бы счастлив этому дерьму, если бы был один. Тюремщик отвел меня к небольшому зданию, стоящему в стороне от главного корпуса. Я подозревал, что здесь были начальники, уборщики и охранники, которые жили тут и делали все, что, черт возьми, делают такие люди, когда им не нужно начальствовать, убираться или охранять. Часть меня начала задаваться вопросом, побреют ли меня наголо. Это должно было быть меньшей из моих забот, но, честно, сейчас это меня не особо волновало. Они не тронут мои волосы. Если они тронут мои волосы, я тут же свернусь калачиком на земле и умру. Я был моими волосами. Я бы пережил все до единого трахи в тюремной душевой, если бы они пощадили мои волосы. Как выяснилось позже, им не было абсолютно никакого дела до моих волос. Им и до меня-то никакого дела не было. Я был пунктом в таблице, строкой в базе данных. Номером на тюремной одежде. И, полагаю, что именно этим я и останусь до конца своих дней. Это было неприятно. Я разделся перед охранниками в комнате ожидания, после чего надел свою униформу. Удар поддых моему достоинству — тоже довольно больно. Потом я примерно час подписывал различные формы и читал тюремные правила, прежде чем меня отвели в камеру под номером 731, которая отныне являлась моим домом. Пока я следовал по лабиринту из металла, проволки и брусьев за раздражающе веселым охранником, он проинформировал меня, что мне был назначен сокамерник. — Че, сегодня не твой день, солнышко? Тебя селят вместе с психом! Да ладно, он не так плох. Выше нос. Просто дрыхни спиной к стенке, и все будет в порядке. Давай, дуй уже. Нахуй тебя. Нахуй твой мудацкий ебальник, веселящийся говнюк… сраный придурок. Надеюсь, твое гребанное улыбающееся лицо расплавится. Мудак. И вот, я остался один. В камере. С психом.