Do Not Drop The Soap

Год спустя — Дом? — раздалось у лестницы. – Дом, там холодно? — На улице- на улице же январь! Там пиздец как холодно. — Оу. Я обмотал шарф вокруг своей шеи и принялся рыскать в комоде в поисках шерстяных носков. Сегодня мы пойдем на пляж, и этот вечер будет особенным. Каждый месяц я пишу письма, чтобы договориться об определенном дне, в который Мэтт сможет покидать дом на некоторое количество времени, не выходя за установленные границы. Прошения никогда не отклонялись: Мэттью никогда не давал им повода не доверять себе и мы не прикасались к Интернету. Запрет на всевозможную коммуникацию с помощью электронных девайсов не применялся ко мне, но я все равно ему следовал. Конца света не произошло — у меня теперь просто нет мобильника. У нас стоял только городской телефон и ничего больше. Мы переехали к морю примерно полгода назад; наш переезд откладывался из-за всего документоведческого дерьма, связанного с переноской датчика Мэтта, но мы все-таки уехали. Нам нужно было выбрать между двумя домами тот, который воплотит в жизнь наши мечты о домике у моря, когда мы представляли его себе, сидя на ступенях тюремного корпуса много месяцев назад. Первый понравился мне куда больше — вид на море был лучше, справа виднелись отвесные скалы, и в этом доме на самом деле был небольшой сад, — но Мэтт настоял на втором варианте. Это было больше похоже на квартиру, расположенную прямо над рядом небольших магазинчиков, но потом я понял его логику. Датчик не сможет точно распознать, где находится Мэтт — дома или в магазине. Хитрый говнюк. Слева находилась убыточная лавочка, в которой раньше продавали приспособления для рыбалки (или что-то настолько же бесполезное), но справа был небольшой и по большей части пустующий магазинчик, где продавали пианино. — Я играл, когда был мелким, — Мэтт пожал плечами, как только мы покинули парковку рядом с нашим будущим жилищем и поехали домой. — Было бы неплохо попробовать еще раз. У меня довольно хорошо получалось. Ну, это было охуенным преуменьшением. Довольно хорошо. Мэтт подружился с милым старичком, владевшим магазином, и совсем скоро ему было позволено забирать на время все, что он будет в состоянии донести самостоятельно. Помню, как-то я пришел с работы и обнаружил его стоящим у окна, возле которого находился синтезатор, и его пальцы неустанно порхали по клавишам, которые дрожали от переполнявших их жизни, звуков и чувств. Все, что мне удалось вымолвить, была фраза «Какого черта?», и Мэтт ответил мне: «Дом! Прости, не слышал, что ты пришел. Я тут просто дурачусь потихоньку». Да, работа. Дом обошелся нам почти в полную сумму тех денег, что лежали на моем банковском счету в качестве компенсации, и к тому времени, как мы переехали и прожили пару месяцев, обставляя место и делая дом домом (пришлось купить Мэтту телескоп, как я и обещал — он вытаскивает его на балкон по ночам, когда на небе ни облачка), деньги буквально испарились. Я зацепился за первую попавшуюся работу, которую успел найти, чтобы начать хоть немного зарабатывать. В итоге, я стал уборщиком в школе. Да, да, я был тем самым жутким парнем со шваброй, блуждающим по темным и пустым школьным закоулкам, который отдирал с пола засохшую жвачку и мыл коридоры до тех пор, пока мои руки не начинали зудеть от чистящих средств. И все было не так плохо; я вспоминаю те времена, когда я бродил по школе с наушниками в ушах, со странным чувством нежности. Когда выяснилось, что зарабатываемых мной денег не хватает, я устроился еще и кем-то вроде сторожа. Однако мое прошлое крепко цепануло меня за задницу, и некоторые родители узнали, что насильник-убийца школьников на трассе М25 теперь работает в школе, где учатся их дети, и… нет смысла рассказывать, что произошло потом. Стресс последних месяцев накрыл меня с головой, но Мэтт всегда был рядом, удерживая меня на поверхности и не позволяя поддаться этому ужасному шторму. Он стал настоящим экспертом в том, что касалось нескучного времяпрепровождения в одиночестве, и если уж такому непоседе, как Мэтт, удалось это сделать, то уж мне точно удастся. Однажды утром он разбудил меня, подсунув список вещей, которые я должен купить себе — список включал в себя кисти, холсты и остальную всячину для рисования, и я начал спорить с ним, говоря, что мы не можем себе этого позволить. — Я бы принес их домой в качестве, знаешь, подарка, — Мэтт улыбнулся, почесывая закованную в браслет ногу, - но, эм, тут есть одна проблемка. Это не предложение – это, мать твою, прямая инструкция к действию. И она, эта инструкция, все же подарила мне кое-что замечательное, к чему у меня когда-то была страсть, но я думал, что навечно потерял ее. Именно в эти недели и месяцы я открыл в себе потенциал и нашел в себе силы, чтобы найти работу — я получил должность преподавателя по изобразительному искусству в местном центре дополнительного образования. Курс, который я веду, один из самых простых, но мне правда это нравится, а людям интересно этим заниматься. Кажется, все устраивается. Конечно, зарплата у меня не заоблачная, учитывая, что я веду только вечерние занятия, но этого достаточно до тех пор, пока я не начну двигаться дальше. Иногда я ненавижу это говорить, но порой я забываю, откуда мы вернулись. Я забываю о том, как нам повезло. В некоторые дни. Так легко, проглядывая счета за дом на кухне, забыть о том, что нужно помнить. Моментально. Но все возвращается ночью. Я забираюсь в кровать к Мэтту, и когда мои пальцы скользят по его коже, чтобы притянуть крепче к себе, они задевают нечто слишком гладкое, чтобы быть кожей: длинный, глубокий, с фиолетовым оттенком шрам, который проходит вдоль его груди. Я так сильно люблю этот ужасный, этот зверский шрам. Это все, через что мы прошли, это каждый шаг, что мы сделали, чтобы убраться из того проклятого места. И лежа рядом с Мэттом, я вдруг прижимал его чересчур крепко к себе, и в моей голове разом возникали мысли о решетках, цементе и тенях душевых, и когда Мэтт вглядывался в мое лицо в почти полностью темной комнате, он видел это все в моих серых, безумных глазах. Мы снова и снова делились друг с другом этим неистовым облегчением, и все финансовые проблемы таяли на глазах. Мы редко говорим об этом — нам было нечего сказать, — но иногда мы просто обнимаемся, а иногда занимаемся любовью, бесстыже и беспомощно нуждаясь друг в друге, и я всегда, в молчаливом поклонении, покрываю поцелуями этот отвратительный шрам. Мэтт еще не совсем оправился, но он старается. Этот пизденыш строит из себя куда более сильного человека, чем есть на самом деле. Поначалу я приходил домой и обнаруживал его неподвижно стоящим у окна, тупым взглядом смотрящим сквозь стекло или на стену с кружкой ледяного чая или осколками тарелки с обедом, валяющиеся у его ног. Иногда он дрожал от холода, стоя в одной лишь футболке. Мэтт не отвечал, если я пытался с ним говорить. Когда это случилось впервые, я подошел ближе и обнял его из-за спины. Боже, я должен был тогда понять, что это было самой ужасной ошибкой. Остаток вечера и ночи я провел успокаивая Мэтта, терпеливо пережидая приступы паники и вытаскивая его из них, оказывая поддержку и утешая его до тех пор, пока он не смог говорить и не начал что-то есть, до тех пор, пока Мэтт не перестал вздрагивать от каждого моего касания. Есть одна группа по оказанию психологической помощи, в которую он вступил, как только вышел из тюрьмы, и консультант иногда приходит к нам домой, что помогает, я думаю. Я не влезаю в эти уголки его разума, Мэтт не хочет, чтобы я знал об этом. Пианино тоже стало одним из помощников — правда, я не знаю, как оно помогает. Теперь Мэтт дает уроки на дому, и у него хорошо получается. У него пять учеников, и все они — его маленькие проекты: Мэтт до ужаса радуется, когда кто-то из них сдает экзамен или учится чему-то новому. И мы заводим друзей. Довольно неплохо иметь рядом компанию, с которой можно пропустить по стаканчику или поужинать. Конечно, это тоже своеобразная терапия. В общем, нам есть, куда двигаться. И Мэтт стал намного увереннее в постели, особенно когда мы занимаемся чем-то жестче привычного секса. Мне нравится по-настоящему доминировать над ним, даже когда я причиняю ему боль — а я знаю, что он любит, когда я это делаю. Я давно подозревал, что Мэтт был тем еще мелким извращенцем, еще задолго до тюрьмы. Иногда его необычные наклонности проявляются, и я обожаю дразнить эту его сторону. Пару раз, ослепленный экстазом и своими самыми потаенными желаниями, я задевал не то место или говорил не те слова, и Мэтт замирал, в судорогах отстраняясь от меня, и я чувствовал себя ужаснее некуда. Эти ночи были совсем не веселыми. Они делали больно нам обоим, и мы бесконечно долго извинялись друг перед другом, лежа в крепком объятии. Но, как я и сказал, Мэтту становится лучше с каждым днем. Теперь ему даже нравится, когда я беру его сзади. — Дом, какого хера ты там застрял? — Иду, иду. — Я пойду отлить, и если ты не спустишься, когда я вернусь, я съем все чипсы. Мы собирались на пикник. Было темно и холодно, но когда это останавливало англичанина? Кроме того, в нашем распоряжении будет целый термос с чаем. И мы разведем костер. Устраивать пикник в зимние месяцы всегда лучше, несмотря на холод: на улице быстрее темнеет, лучше видно звезды, а огонь становится единственным источником света, что добавляет веселья. Обычно, во время таких вылазок, мы спускаемся к морю. Оно очень близко, и это никогда не запрещается властями. То есть, какой интернет-хакер будет пытаться выйти в сеть посредством вечернего похода на пляж. Не хотелось бы давать никаких советов находящимся под домашним арестом хакерам, но так уж вышло, что я даю. Я бы так и сделал. Никто вас не заподозрит. В целях своего успокоения, я не стал делиться этой мыслью с Мэттом. Я спустился вниз по лестнице, надев пальто поверх двух свитеров, в которые уже был укутан, и когда Мэтт вышел из ванной, я уже зашнуровывал ботинок на своей одетой в двое толстых носков ноге. Двое носков — да мне в пору на ковровую дорожку выходить. О, а Мэтт выглядел просто великолепно, в своем удлиненном, теплом, черном пальто, которое сидело на нем, как влитое. Он был слегка нетерпелив, перевозбужден, скорее всего голоден. Я склонил голову вбок и улыбнулся. — …Что? — Ничего. Просто думаю. — А ты не можешь просто думать по дороге? — он впихнул пакет с дровами, чипсами, картофелем в мундире и зефирками в мои руки, и, черт возьми, я тоже голоден. В его пакете лежал чай, консервированная фасоль, тертый сыр и всякая фигня типа хвороста, ножей, вилок и кастрюли. Простите, конечно, но ничего лучше этого на ужин нет. Нахуй ваши пафосные рестораны и ваш M&S. Мы вышли, и пока я закрывал дверь, я заметил, как Мэтт глубоко и с наслаждением вдохнул свежий вечерний воздух. Был виден лишь маленький кусочек луны, но она все равно светила очень ярко, из-за почти полного отсутствия светового загрязнения в этих местах. Наш путь проходил по одной укромной улочке, затем вниз по травянистой отмели, которая переходила в узкий коридор парка, граничащего с линией берега, дальше мы перешли одну тропинку, продолжая спускаться вниз, после неуклюже перелезая через деревянный забор, отделяющий траву и деревья от курганов и покрытого галькой побережья. Чертово гиблое место, еще и в темноте. Я взял Мэтта за руку, чтобы помочь ему перелезть через забор, и он встревоженно взвизгнул, когда перепрыгнул его и неустойчиво приземлился на землю, при этом все еще удерживая пакет. — Красавчик. — Спасибо, — Мэтт выпрямился рядом со мной, напустив на себя высокомерный вид, который ни на секунду не избавлял его от чувства собственного превосходства. Осторожный и нерешительный спуск вниз по каменистому пляжу не обошелся без приглушенных возгласов типа «дерьмо» или «ну ты мудак», и, один раз, «титькодрочер», что повело за собой непрекращающийся истеричный хохот со стороны Мэтта. — Боже, ты такой ребенок, — улыбнулся я, внезапно проваливаясь в углубление, отчего галька посыпалась на мои ботинки. Мы подошли довольно близко к плещущимся волнам и тут же определили, что прилив кончился («Да! Дом, смотри, там на песке куча коряг и травы. И вешалка. И… консервная банка? Там этикетка, Погоди, я спасу ее. В общем, волны выше не поднимутся»), потом мы выбрали место и уселись за одной большой скалой, которая стояла в ряду таких же по всему побережью. Здесь было теплее из-за отсутствия устойчивого холодного ветра, и я начал складывать небольшие булыжники в маленький круг, в центре делая небольшое углубление для дров. Мэтт возился, пытаясь устроиться поудобнее (что, вероятно, не стоило усилий, учитывая тот факт, что пляж был полностью покрыт галькой), и чуть не нырнул с головой в полиэтиленовый пакет. Металлический шорох подсказал мне, что он нашел чипсы. Соль и уксус. Потому что это самый лучший вкус. Потребовалось немного времени, некоторое количество растопки и попеременное тыкание в нее палками, и Мэтт в какой-то момент начал петь молитвы богам огня, глядя в небо («Мэтт, если ты продолжишь так вопить, они, наверное, просто обидятся и пошлют нас нахер!»), но дерево, в итоге, заискрилось, взвиваясь огненными всполохами, и вскоре мы присели у достаточно большого костра. Мэтт начал разворачивать приготовленный заранее картофель в фольге — мы положили его в самый центр костра, вместе с шампурами зефирок, а над ними поставили кастрюльку с консервированной фасолью и принялись ждать, пока все приготовится. Чипсы. Чай. Странноватое сочетание, да, но тут было тепло, и мы смотрели на звезды, и наш разговор был радостным и бесцельным. Мы сидели рядом друг с другом, позволяя огонькам пламени согревать наши лица. Правая рука Мэтта лежала в моей ладони — он легко и рассеянно перебирал мои пальцы, так что я не был даже уверен, что он это делал. Вытаскивание картошки из огня оказалось тем еще испытанием. Мэтт, похоже, вознамерился все разрушить, пытаясь добраться до еды как можно быстрее и безболезненнее, но я заметил, что целостная структура нашего костра в дальнейшем обеспечит нам тепло, ужин и приятный вечер. В результате мне пришлось удерживать его от этого странными способами и возражать каждый раз, как он открывал свой чертов рот («Ооо! Мы бы могли-», «Передай мне ту палку», «Дом, отойди на секундочку»). Атака на картофель шампурами с обеих сторон в итоге сделала свое дело. И никаких ожогов! Мы не обожглись, даже когда вытаскивали его из фольги! И картошка было просто охуенно вкусной. Настолько вкусной, что я на самом деле издал звук, который можно было ошибочно принять за реакцию на другой вид деятельности. И я не думал, что это стало бы неразумным предположением. Это было похоже на наши посиделки на ступенях, подумал я, допивая вторую порцию чая — картофель был уже поглощен нами, и мы ютились в крепком, молчаливом объятии. Это было похоже на те, самые первые разговоры между нами. Медленно отступающие насыпи гальки вели вниз, как бетонные ступени, кончаясь у кромки воды, как гигантский сеточный забор, с которым мы были так хорошо знакомы. Дальше — лениво перекатывающиеся темные волны, и наши взгляды одновременно остановились на полоске горизонта, где одна темнота переходила в другую, более темную. Я не знал, как это сказать. — Мэтт? — Мм? Я замолчал на довольно долгое время, собираясь с мыслями, и Мэтт повернулся ко мне, глядя прямо в глаза. Я совершил ужасную ошибку и посмотрел на него в ответ. Блять, у меня в голове просто пустота. В его глазах непрерывно мерцал оранжевый свет пламени, лицо освещалось теплым светом, и когда Мэтт склонил голову вбок, вопрошающе глядя на меня, воротник его пальто прикрыл нижнюю половину его лица, в результате чего я видел только его любопытные глаза и нос. Как вообще говорить слова. А, похер, давайте покончим с этим. — Мэтт, — я взял его тонкие, похожие на паучьи лапки руки в свои, и я взглянул на него, и мы столкнулись лицом к лицу, и вспышка понимания промелькнула в его широко распахнутых глазах, его губы немного приоткрылись, и единственными звуками были треск поленьев и шум волн, плещущихся в темноте. — Выходи за меня. Это даже не вопрос, потому что… ну, это просто не вопрос. Его лицо в миг расплылось в кривой, до ужаса счастливой улыбке во все тридцать два, и Мэтт сжал мои ладони. — Хорошо. Я был совершенно уверен, что мир застыл на месте, потому что все замерло, но время, скорее всего, по-прежнему шло вперед. Конечно. Время это и делает. Мы уставились друг на друга, моя улыбка отзеркалила улыбку Мэтта, и в следующую секунду я оказался в клубке из одежды, волос и смеха — мы обнялись, и я притянул Мэтта так близко к себе, как еще никогда в жизни, и он прижался к моей груди, зарываясь лицом в мою шею, словно пытался пробить себе путь к теплой коже сквозь воротник куртки. Я крепко зажмурился и начал неспешно раскачивать Мэтта, гладя его по спине. — Кому-то сегодня обломится так много секса, — радостно пробормотал он, касаясь губами моей шеи, и я не смог сдержать дрожь возбужденного предвкушения, которая прошлась по моему телу от этого, произнесенного низким, хриплым голосом. Влажное касание горячего языка, и Мэтт начал покрывать поцелуями мою шею, постепенно дотягиваясь губами до чувствительного местечка чуть ниже линии челюсти. Я поднял руку, обхватывая пальцами его подбородок, и поцеловал его губы, такие близкие, нежные и знакомые, ставшие теплыми от огня, и после еще нескольких коротких поцелуев мы оторвались друг от друга и возобновили объятия у костра. Он начал потухать. Я на минутку наклонился, чтобы достать последнюю зефирку из пакета. Яркое, безмятежное свечение проникало сквозь все мои мысли, и это успокаивало и волновало одновременно. Мы пожарили зефирки, неспешно о чем-то болтая и иногда кормя ими друг друга («Нет, Мэтт, сначала сними ее с шампура-» — «Но она же липкая!» — «Убери эту хрень от моего лица и перестань махать ей в воздухе, сейчас глаз мне выколишь»). Очень скоро пламя догорело, а пакет с зефирками опустел. Очень скоро ощущение холода перебило ощущение комфорта, и очень скоро мои мысли перенеслись в наш дом, в нашу спальню, где было мое разгоряченное и обнаженное тело, сплетенное с телом Мэтта, и губы, и жар, и пот, и глубокие, рваные выдохи в липкую кожу, и закрытые глаза, и тихие вскрики блаженства, и пошлые признания, и дрожащие пальцы. Вернувшись на холодный пляж, я встретился с глазами Мэтта, и о, он думал о всех тех же вещах, о которых думал я, грязный паршивец. — Тебе холодно? Мне холодно, — заявил Мэтт, оглаживая мою ладонь пальцами. Я кивнул и наклонился, целуя дрожащие холодные губы, прежде чем встал на колени, и мы принялись собирать вещи и мусор. Дорога обратно была наполнена потоком ругательств и спотыканиями о, как ни странно, пустую картонную коробку из-под молока («Кто ее блять здесь оставил?»), но мы не отпускали рук друг друга. В ретроспективе, возможно, я вспомню об этом как о дурацком и романтичном поступке, но в этот момент единственным, что имело значение, было то, что Мэтт был здесь, со мной, а я был с Мэттом, и я не хотел, чтобы между нами были какие-то преграды. Ни тюремные решетки, ни жуткие насильники — ни даже пустые коробки из-под молока на пляже. И я намерен оставить все именно так до конца наших дней.