Heute ist...

Сегодня его опять встречает эта серая стена. И невыспавшийся, растрепанный парнишка с выжженными волосами и приторной белоснежной улыбкой. И еще штук десять таких же симпатичных мальчишек и девчонок, скомканных, полупустых, медленно выцветающих. А еще папочка, в дорогущем костюме и с сигаретой в зубах. Нервный, как всегда. Тормошит и встряхивает за плечи своих детишек, помогая проснуться. Странно видеть настолько невыспавшихся молодых людей всего лишь ранним вечером. А что будет, положим, под утро? Но лучше не представлять — клиенты разбегутся. С другой стороны, у всех есть причины для такого состояния. Кто-то работал с раннего утра на еще одном месте, кто-то учился в колледже или университете, кто-то элементарно зависал в интернет-кафе… отбросить причины не трудно, но вот следствие — с огромным усилием. У Чимина нет особой причины для данного следствия. Он просто устал.

***

Сегодня опять сегодня. Банальный, неизбежный замкнутый круг. У таких, как он, нет завтрашнего или вчерашнего. Он, по крайней мере, старается не думать об этом, а в худшем случае — не вспоминать. Худшие случаи перевешивают, и чаще он не вспоминает. Потому что действительно адекватно думать об этом всём… Ну, серьезно: найдется ли хоть один такой дурак? Чимин не дурак. Лишь рядовой циник своего прошлого. — Ах ты гад! Колись: нажрался же вчера без меня? — смеются в ухо, но Чимину лень разлеплять глаза и вообще хоть каплю двигаться. К тому же, яркое предзакатное солнце продирается под веки, в самые зрачки и выжигает безвкусные слезы, призванные размазать почти и невидимый, но всё же слой подводки — дешевой и неводостойкой. Тэхен необуздан сегодня, и Чимин предполагает, что тот чего-нибудь, да нюхнул предварительно. Он уличный проститут. Как и остальные мальчики и девочки, ошивающиеся сегодня, завтра — всегда — в этом переулке. Короткая, но широкая улочка, своим видом и смыслом ничуть не отличная от десятка-сотни прочих автопанелей в стране. Что-то вроде немецких Курфюрстендамм или вокзала Цоо восьмидесятых годов — в таких местах время замирает с появлением, меняется лишь мода и лица. Стены , выходившие в этот проулок, не реставрировали черт знает сколько, поэтому причудливые орнаменты придавали своеобразный, грязный шарм. Но это замечали лишь первачки, те, кто впервые заглядывал сюда за услугами. Остальным было наплевать с высокой колокольни.

***

Впервые Чимин продался лет в четырнадцать. Он смутно помнил, с какой целью. Его подтолкнул одноклассник, который, к огромному удивлению Чимина, занимался этим с тринадцати. Им обоим нужны были деньги, и мальчишка успокоил, что отсос — это совсем не страшно. На самом деле было страшно, но не так, как ожидалось. Чимина рвало потом, и денег им дали ничтожно мало — особенно напополам. В следующий раз он не рискнул пойти и повторно словил машину только в пятнадцать. В это время хочется иметь всякие модные штуки, типа хорошего телефона или клёвых шмоток. Родители ругались изо дня в день, денег не давали ни капли, только на завтраки (да и то хватало лишь на бутерброд и сок). И вот однажды они даже не заметили, как поздно вечером за сыном захлопнулась дверь. Он отсосал всего одному, опять испугался и опять его рвало. Денег снова оказалось мало, и от страха он даже не заметил, что вместо обещанной двадцатки ему сунули лишь десять. В следующий раз он был уже внимательнее. Нет, не пристрастился. Просто родители не замечали, и раз в неделю-две ему хотелось прикупить себе что-нибудь классное. Платой за эти грязные деньги было мытьё желудка после каждого члена в его рту. Но за пару недель успевалось как-то забыться. Наверное, с тех дней и повелось у него не вспоминать эти «худшие случаи».

***

Когда ему стукнуло шестнадцать — родители разошлись. Отец напивался в стельку и напрочь забыл про сына. Через два месяца он в пьяном угаре угодил под поезд. А, может, сделал это специально. Мать срывалась на сыночке каждый Божий день, пока не нашла кавалера и не укатила с ним на три недели в Италию. Когда вернулась, её сын уже жил с сорокапятилетней женщиной. Чимин поначалу сам был в шоке — как так получилось-то вообще? Когда мать смылась, хрен кто дал ему хотя бы грош. Видимо, она подумала, что полный холодильник еды — это выход из ситуации. И парнишке пришлось ступить на скользкий путь в третий раз. До этого, к слову, он больше полугода не подрабатывал. На третий день возле него тормознула дамочка — солидная такая дамочка — Пак не дал бы ей и тридцати. Словом, шикарная женщина. То ли Чимин так хорошо выглядел, то ли даме было чрезвычайно одиноко. Она заплатила ему две сотни за трах, а через пару дней выловила его после школы и предложила пожить несколько деньков у неё. Несколько деньков затянулись на несколько месяцев. Дама была жаркой женщиной, любила молоденьких мальчиков, естественно. Мать Чимина заказала сыночку путь домой, а ему как-то и по хрену было. Кто-то ему завидовал, кто-то перестал общаться. Ходить на промысел ради денег или клянчить у родителей больше не было необходимости — и это было самым классным. Иногда возлюбленная подвозила его в школу на черном, блестящем Мерседесе — и тогда у всех челюсти до пола отвисали. Но лофа имеет свойство когда-нибудь кончаться. Вышло нелепо — Чимин захотел купить ей на День Рождения дорогой подарок, и не хватало самую малость, но просить у неё было бы палевно. Поэтому он пошел, как бы, в последний раз. Столкнулся с любимой, когда вылазил из Ссанг'ёна с сотней в кармане. Взаимопосылание в глубокую задницу, всего хорошего, до-никогда-не-встречи. Прекрасно. Чимин оказался на улице.

***

У кого-то на панели история была в разы, в десятки раз хуже, и потому о себе Чимин, в основном, предпочитал молчать. Были такие, которые своим телом кормили целую семью. Классика. В попытке выживания эта губительная наклонная затянула его с головой.

***

Чимин дрожит от леденящего ветра — середина гиблой осени — и выискивает задницей теплый участок выступа у дома — там проходит кусок теплотрассы. Туда-сюда — остальные тоже начинают жаться к выступу. Девочки с девочками, мальчики с мальчиками — так принято и никак иначе. Папаня собрал сегодня рановато — козлина — машины начинают сновать лишь ближе к семи-восьми вечера. Тэхен подлетает к Чимину и жмется боком. Пак разлепляет веки и ловит его взгляд — зрачки бегают и расширены. — Придурок, — шепчет он. — Мать увидит… «Матерью» они называли своего сутенера. К счастью, с тех и до сих пор, как у их контингента возникла такая идея, папочка так и не просек тему. А Мать довольно жестко относилась к торчкам и, в принципе, к баловникам такими вещицами. Если к нему в «конторку» пытался притереться наркоман, то начиналась такая ругня, что бедный забулдыга с позором убегал на заработки к вольным. Бывали и такие истории, что любители пошалить с психотропными всё же просачивались. Но тогда доставалось всем. В прямом смысле всем. Как соучастникам. Потому что, конечно же, принимать начинал не только он, а еще парочка-тройка любопытных, если не все разом. Было такое, что внезапно всей гурьбой подсели на какие-то возбудители, а там недалеко пошло и до гашиша. Папочка чуть до рукоприкладства не дошел, но нашел и выпнул моментом негодяя. Никто из детишек не стыдился и не сознавался, однако некоторых иногда порядком штырило. Преимущественно, тех, кто не понял намека и продолжал глотать, вместо того, чтобы забросить или, хотя бы, делать это не так регулярно. Тэхен пошел дальше и соорудил целую систему на краю злоупотребления. Многие удивлялись количеству его клиентов — Чимин не удивлялся. Знал эту скотину с головы до ног, ибо сам пару раз испробовал на себе. Но об этом потом. К слову сказать, это была интернациональная панель. Громко, однако, суть. Тут был мальчик-японец, двойняшки-немки, высокий и подстать этому высокомерный парниша из Калифорнии (как он гордился этим, Господи помилуй), даже малышка-турчанка. Чимин и Тэхен были корейцами, а «папочка» — черт пойми чем. Кажется, таких называют метисами. Удобно устроился, обычно иностранцы валят к европейцам, азиаты — к узкоглазым. У него был приличный набор и для тех, и для тех. И на морде своей, считай, построил неплохое дело. Итак, очередной вечер. Очередное сегодня.