По следам своей удачи.

Переписывал, переписывал, но все равно остался не шибко доволен. В любом случае, приятного чтения.       Привыкнуть к новой семье мне было трудно — воспоминания о столь родной и теплой Эйко были еще слишком свежи. Сколько раз я просыпался от её криков о помощи, сколько раз меня рвало после особенно красочных снов с участием её и незабвенной троицы — не сосчитать. Память жгла нещадно, не позволяя мне сосредоточится на настоящем.       Но я старался. Старался перенаправить все своё внимание на окруживших меня людей. Старался отвлечься от преследовавшего меня во снах жгучего прошлого. И как оказалось — не напрасно.       Семья, что приютила меня, оказалась не без тайн. Понять это было легко — секрета, как ни парадоксально, они из этого не делали. По крайней мере, передо мной. Вряд ли они видели угрозу в маленьком ребенке.       Потому не удивительно, что всего после нескольких достаточно скупых на разговоры недель проведенных в семье Мори, я уже не сомневался в том, что вижу перед собой не полный её состав. Слишком уж красноречивы были некоторые взгляды Анзу, что она бросала на меня, слишком уж громки были сказанные шепотом некоторые фразы.       «Он не Минору», — бывало, слышал я упреки в сторону одного из супругов.       «Он так на него похож», — иногда летело мне в спину.       Внешне, я старался не обращать на это внимания, но память усердно поглощала подобные невольные намеки, в попытке собрать все недостающие кусочки мозаики. Складывающаяся же из них картина была несколько пугающей.       Понять, что я занял место другого ребёнка, было не сложно, только вот на этом мои знания и оканчивались. Детская комната, в которую меня хоть и поселили, но куда только иногда пускали на ночь, свои тайны хранила крепко. Сами взрослые этой темы касались крайне редко, из-за чего достоверно известно мне было лишь имя прежнего (а прежнего ли?) ее хозяина.       Минору. Кто же ты такой? И куда делся?       Возможно из-за того, что у меня не было ответов на эти вопросы, я и боялся на первых порах главу семьи. Нет, это была не паранойя. Моей вины в пустых подозрениях не было — кто угодно станет шарахаться от грозного, навязчивого, постоянно смотрящего на тебя мужика в одежде из сшитых друг с другом мелких шкурок. Лишь много позже приглядевшись, как следует, я понял, что в его взгляде было что угодно, кроме неприязни или ненависти.       Поначалу, общение с новой семьёй у меня протекало достаточно своеобразно — с постоянными перерывами на плач, мотание головой или несколько дней безмолвной депрессии. Я аккуратно выдавал крупицы информации, малую часть выдуманной истории, и вновь замыкался в себе, стараясь максимально соответствовать образу пережившего потрясение ребёнка.       Анзу, кажется, поверила в него всецело. После каждого небольшого откровения с моей стороны, уровень ее заботы возрастал прямо пропорционально количеству горечи и страданий в нем. А уж их было предостаточно. Будучи родом из бедной крестьянской семьи с пьющим отцом и многодетной матерью, я, согласно выдуманной мною истории, получил от жизни слишком много лишений и невзгод. Мельком, но в красках мой рассказ упоминал о нехватке родительского тепла, о лени и злобе старших братьев, о тяжёлой руке подвыпившего отца, постоянно посылающего на рисовые поля детей, заставляя их работать вместо себя. Тяжелое детство для маленького ребенка.       Были, правда в нем и светлые моменты — банальная история про заботливую и любящую старшую сестру была встречена двумя улыбками — лживой моей и искренней Анзу. Вот только это было последнее проявление чего-то положительного, на протяжении всего оставшегося рассказа.       Отца убили, когда он, будучи не в самом трезвом уме, нагрубил злобно выглядящему оборванцу. Убили толпой, забив палками прямо на месте, не дав времени ни для оправданий, ни для извинений. Узнав об этом, мать в тот же день, страшась кары от пособников злого человека, собрала нас, небольшие пожитки, и под покровом ночи попыталась бежать из страны…       Дальше я рассказывал уже долго и с явной неохотой.       Момент встречи с разбойнической шайкой, как назвала их мама, сопровождался тихим вздохом, пленение горячо любимой сестры — прижатыми ко рту руками, убийство матери и братьев — крепкими объятиями. Когда же моя сестра бросилась под меч, закрывая меня своим телом и сталкивая в расположившийся рядом овраг с рекой, — Анзу уже была моей без остатка. Она прониклась до такой степени, что я сам на мгновение испугался результата своих деяний. В тот день Анзу, казалось, нашла для себя в жизни новую цель — моё благополучие, — столь сильна была её ответная реакция. Она всеми силами пыталась дать мне то, чего по её мнению я был лишён — материнское тепло, внимание и забота. И это притом, что до полного пересказа выдуманной истории, Анзу тоже не сидела, сложа руки. В общем, я и в самом деле немного переборщил. Язык мой враг.       С тех пор большую часть ночей я спал в объятиях обаятельной толстушки, гулял по дому строго с ней за компанию, ел из ее рук и даже в туалет ходил под присмотром. Ей богу, не знай, я о нахлынувшем на женщину приступе материнства, заподозрил бы о слежке.       С Манабу все было несколько сложнее. Он, разумеется, был в курсе всего мною сказанного, но его реакция была далеко не такой, какой я себе представлял. Если быть точнее, то её вообще не последовало, что поначалу сильно меня озадачило. Он выслушивал меня, почти не меняясь во взгляде и лице, не задавал вопросов, не уточнял. История была ему не столь интересна, как её последствия. И я это видел. Но тогда зачем он присутствовал при всем этом?       Одним словом мои вопросы копились ото дня в день, а получить ответы, случайно не сболтнув ничего лишнего, я не мог. Вот она главная проблема пребывания в столь юном теле — необходимость соответствовать этому возрасту. С точки зрения окружающих, я был слишком мал практически для всего — начиная от ответов на немногие вопросы, что можно было себе позволить, заканчивая наличием собственного мнения. И не смотря на то, что я уже должен был ко всему этому уже привыкнуть — перебеситься все никак не удавалось. А вызывать подозрения было последним, что мне хотелось делать в моем нынешнем состоянии.       Спустя два месяца после раскрытия всей «правды» о себе я начал замечать постепенную смену настроений в доме. Больше всего это было видно по вновь изменившемуся поведению Анзу — и так обычно не отпускающая меня от себя, она, будто почувствовав некую угрозу по отношению к своему чаду, перешла всякие границы. Женщина постоянно подхватывала меня на руки, не отпускала от себя больше, чем на пару метров, крепко прижимала к груди и затравленно зыркала в сторону мужа, стоило только тому появиться в её поле зрения. Видимо ничего другого противопоставить Манабу она попросту не могла. И пусть вся суть происходящего долгое время ускользала от меня, пусть я начал ощущать себя некой мягкой игрушкой для тисканья, но так продолжалось лишь до одного момента. Если быть точнее до одного завтрака. ***       Редко когда с утра за столом могла собраться разом вся семья Мори — слишком уж разные графики были у каждого из них. Манабу, будучи главным кормильцем, уходил в лес ещё ранним утром, преисполненный надеждой наткнуться на крупную добычу. Подобный настрой зачастую пропадал уже в первые часы блужданий по медленно просыпающемуся лесу с луком наперевес, но идти даже без капли веры в успех было куда более бессмысленно. Лишь много позже тогда, когда становилось ясно, что охота вновь не удалась, Манабу уже знакомыми путями выходил на давно изученные звериные тропы к ни разу не подводившим его ловушкам для мелкой живности и собирал утреннюю жатву — мелких тощих кролей, барсуков и редко попадающихся ценных лисиц.       Бывало и натянутые острые колья радовали кровавыми следами, выводившими на помирающего крупного кабана. Только вот жаль, что подобные случаи были чистой удачей и знаменовали лишь удачное начало дня.       Дома Манабу появлялся лишь ближе к обеду, но даже тогда он там не задерживался - ел, забирал вяленое мясо и выделанные супругой мелкие шкуры и вновь уходил. Уходил по знакомой до малейшего камешка дороге, ведущей в ближайший торговый порт Корто. Там, на прибрежной торговой линии, Манабу долгое время бегал от палатки к палатке, от одного морского купца к другому в поисках лучших цен или выгодного бартера — город, расположившийся на пересечении морской путей востока и запада, тому только способствовал. Еще в те времена, когда охотник бывал здесь со своим отцом, он твердо уяснил, что порой прямой обмен его качественно выделанной кожи на рис и домашнюю утварь получался много выгоднее покупки за рьё.       Неудивительно, что с таким неспокойным темпом жизни ему было сложно поддерживать и так натянутые отношения со спасенным ребёнком. Они мало общались, почти не проводили время вместе, и, казалось, боялись друг друга. По Акио это было более чем заметно — он вел себя с ним предельно осторожно, едва ли не с опаской. Чем же было вызвано еле заметное чувство страха у самого Манабу, сказать было сложнее. Долго размышляя на эту тему, он решил грешить на разыгравшееся воображение. Хотя…       Хотя Манабу прекрасно помнил, каким напряженным лицом мальчика сопровождалось каждое его мимолетное движение, как малыш едва не дергался, стоило ему только приблизиться ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Подобное поведение озадачивало опытного охотника — малыш вел себя слишком неестественно для ребенка трех-четырех лет от роду. Будучи отцом, Манабу своими глазами видел насколько были легкомысленны дети в этом возрасте, но Акио, что так понравился его жене, выбивался из рамок нормальных детей.       Только тогда, когда стала известна история этого юного среброглазого мальчугана, Манабу позволил себе немного расслабиться и сбавить подозрения — даже ему было очевидно, что такие события не могли не отразиться на впечатлительном ребенке. Было ли в пережитом причина такого настороженного отношения? Видел ли Акио в нем одного из убийц своей семьи? Напоминал ли он своим видом ему о них?       Манабу искренне надеялся, что нет — подобные ассоциации и сравнения с легкостью могли возвести неразрушимую стену между ними… А терять ещё одного ребёнка он не хотел. Требовались срочные меры, и потому Манабу принял решение, как он думал единственно правильное и верное, — нужно было уделять Акио больше внимания.       Ежедневный ритуал по посещению городского рынка прервался, мгновенно освободив тонну свободного времени. Из сарая вновь выкатилась старая разбитая телега, что в прошлом каждый месяц забивала городские рынки своей поклажей. Телега, помнящая его наставнический голос и искренний детский смех Минору.       Эх, сколько времени прошло с тех пор, когда она в последний раз выезжала на проторенную дорожку? Как давно он запер её и свою горечь в самом темном из доступных ему мест? Год? Два? Сколько вообще прошло с тех пор, как та колея под ногами, как тот далекий пеший путь, стали его забвением? Как давно он променял дом, наполненный печальными воспоминаниями на пустынную дорогу? Была ли в том далеком происшествии причина того, почему родные стены стали ему, столь не милы? ..       — Дорогой, ты в порядке? — мягкий голос супруги вырвал его из неприятных дум. — Мы ждем только тебя.       Манабу вздрогнул, сбрасывая оцепенение, и тотчас сложил руки в привычном жесте.       — Итадакимас, — впервые за долгое время хором произнесло сразу три голоса.       Такого на его памяти еще не случалось. Раньше он уходил слишком рано, возвращался поздно, а уставал чересчур сильно для подобных посиделок. Зачастую у Манабу попросту не получалось попасть на семейные застолья, что проходили или без него, или с ним, но без Акио. А теперь же… теперь вся его семья была в сборе. Вот уж что действительно ни с чем несравнимое приятное чувство. Но…       Мимолетное счастье быстро сменилось удивлением. Мальчик не ел. Не то, чтобы оказывался от еды или играл с нею, а просто ждал. Акио терпеливо смотрел на нового отца, ожидая пока тот возьмет первую жмень риса в рот.       И это было не правильно. Дети его возраста не должны обладать подобными знаниями.       «Откуда он узнал о правилах поведения за столом? Откуда такое пристальное внимание? Почему он так внимательно наблюдает за мной?» — недоумевал охотник. В подобные моменты Манабу мог поклясться, что взгляд необычных, серебристых глаз, что пронизывал его время от времени, принадлежит не трехлетнему ребенку, а намного более взрослому и умному человеку. Он знал его, он видел его на лицах других, менее благонадежных людей. Так, например, смотрели ушлые торговцы на лошадь при её покупке: пристально, изучающее, ища изъяны и отмечая привычки. Так смотрели и мелкие воришки на свою будущую жертву, прикидывая, чем именно они смогут поживиться. Только вот если они и не думали скрывать свою натуру, то Акио выделился и тут. Проходил лишь миг после пересечения глазами с Манабу, как прожженный цинизмом взгляд исчезал, являя миру немного печального и беспечного мальчика. Исчезал настолько быстро, что сам охотник начинал сомневаться в собственном зрении.       Вот и сейчас, будто услышав его мысли, будто заметив его пристальное внимание к себе, мальчик подхватил свою небольшую плошку с рисом и слишком уверенными для трехлетнего дитя движениями стал палочками отправлять себе в рот небольшие жменьки риса.       — Акио! — раздался негромкий осуждающий голос Анзу. — Не торопись! Ты должен подождать пока главный мужчина в доме приступит к трапезе!       — Ничего, — улыбнулся Манабу, продолжая наблюдать за необычным ребенком, — пусть ест. После обеда ему пригодится вся его энергия.       Услышав эти слова, Анзу, непроизвольно дернув рукой, подносившей палочки ко рту, рассыпала рис по подносу на столе.       — Зачем? — напряглась она, с беспокойством поглядывая на мужа. — Что-то случилось?       Манабу лишь покачал головой, прекрасно понимая беспокойство жены.       — Я просто понял, что мы с Акио ни разу вместе не играли.       Реакция ребенка, за которой Манабу пристально наблюдал, не разочаровала. Тут же появившаяся дикая смесь удивления и подозрения через мгновение сменилась на легкую задумчивость, а после и настоящую детскую радость. Быстрая, почти незаметная глазу игра эмоциями вновь озадачила охотника, добавляя вопросов в загадку, разгадать которую сейчас, ему было не под силу.       — Смотри, да ему, оказывается, тоже не терпится! — Манабу вновь, на время, отложил свои подозрения в сторону. — Так ведь, Акио?       — Да! — звонкий мальчишеский голос разлетелся по комнате.       — Молодец! Вот это настрой! — глядя на счастливого ребенка, Манабу не смог сдержать улыбки. — Тогда мигом доедай и собирайся! ..       …Манабу с предвкушающей ухмылкой провожал взглядом выбегающего из дома мальчика, когда до его локтя дотронулась нежная теплая ладошка. Мужчина не повернулся. Он и без того знал, что увидит, стоит ему лишь только немного повернуть голову — взволнованную жену.       Изменения, что произошли с Анзу с момента появления ребенка в доме, не могли укрыться от внимательного взгляда Манабу. Он видел, как она сроднилась с этим малышом, как сильно к нему привязалась, как отчаянно желает его защитить. Он видел, как она преобразилась за эти короткие два месяца, как она изматывает себя беспокойствами об этом юном чаде. Видел он рядом и призрак прошлой Анзу — серой, потухшей, погрязшей в страдании и унынии. Он помнил её ступор, граничащий со смертью, когда она узнала о судьбе Минору, помнил её страх возможной потери, когда вновь заходил разговор о детях. Он помнил, он видел.       Именно поэтому Манабу прекрасно понимал, какое беспокойство вновь овладевает сердцем его дорогой Анзу. Такое же, как и его…       Но ему нужен наследник! Он хочет его! Хочет воспитать сына, хочет гордиться им, хочет увидеть, как он вырастет, как женится, как приведет к нему внуков. Он хочет все это. И он получит желаемое.       — Все будет хорошо. На этот раз, я буду осторожней, — едва прошептал Манабу, прекрасно понимая, что его услышат.       — Главное… не убей мне еще одного сына… — едва слышно ответила Анзу, так же зная об этом. ***       Из плотного тумана — постоянно висящего в этой части острова — с трудом пробивались стены величественного строения. Главный стадион, своим видом больше напоминающий голую крепостную башню, по праву возвышался над прочими низкими строениями этого региона. Высокие стены с трибунами, призванные защитить расположившихся на них зрителей, проходили по всему периметру арены, окольцовывали её и скрывали от ненужных глаз снаружи. Сам стадион мало чем походил на свои аналоги в других странах — несколько отвесных скал, небольшое озеро, крошечный песчаный пляж, кусок открытой степи и негустого леса гармонично расположились на этой небольшой области. И пусть подобный дизайн и казался посторонним людям несколько странным, но на самом деле он с успехом выполнял возложенную на него функцию — создавал равные условия для участников боев.       Прохладный ветер, гуляющий по полю с низко растущей травой, резко ускорил свой бег, взлохматив двух стоящих друг напротив друга подростков: коротко стриженого парня с шевелюрой соломенного цвета и её, рыжеволосую бестию перескочившую четыре из семи курсов академии шиноби. Они не двигались, ожидая команды, что ознаменует начало их смертельного поединка.       Последний бой. Бой лучшей студентки академии и всем известного в деревне раздолбая.       Обоих трясло, пусть и по разным причинам. Его, от осознания происходящего, от всплывшей перед глазами картины собственной смерти, от страха перед неотвратимым. Отсюда он мог либо выйти на ногах, либо выехать на телеге для трупов. Какой из вариантов для него был более вероятным — очевидно.       Девушка же дрожала совсем по совершенно иным причинам. Её не трогало ни предстоящее сражение, ни возможная смерть, ни необходимость замарать руки кровью. Только лютая ненависть к системе, что заставила выйти на бой против собственного брата, только злость на себя, из-за невозможности найти выход из сложившейся ситуации, только жажда смерти чудовища в обличии мальчика, что наблюдало за ними с трибуны, заставляли её тело трястись. Даже страх перед будущим, которое могло показать её неспособность нанести финальный удар, а значит и не готовность к службе на благо своей деревни, исчез на фоне этих темных чувств. Даже боязнь краха собственных планов, краха собственных надежд…       — Начали, — громкий, лишенный эмоций, ненавистный девушке голос дал отмашку к началу поединка. В ту же секунду её оппонент в два прыжка пропал из поля зрения, в надежде вырвать из цепких лап Судьбы как можно больше шансов на победу. Пусть их и было не так уж и много — раскидываться ими он не собирался. Парень, кажется, был намерен применить все, чему его обучили в Академии.       Девушка наблюдала за этим с ледяным спокойствием. Её битва сейчас велась не где-то на стадионе, среди толстых деревьев и глубокой реки, а внутри неё — в сознании. В ней боролись два долга — перед семьей и перед деревней, две любви — к брату и к себе, две ненависти — к системе и к тому великовозрастному мальчишке. Она стояла перед тяжелым выбором, что так и не дал ей заснуть прошлой ночью.       Как поступить? Кого спасти? Что сломать? ..       Долго думать ей не дали — Каменный кол, внезапно выскочивший из-под земли, едва не проткнул хрупкое девичье тело. Лишь врожденная и отточенная реакция позволила глубоко задумавшейся девушке вывернуть торс, пропуская технику мимо.       «Он действительно атаковал меня! — раздалось в сознание панический возглас. — Аники серьезно пытался убить меня!»       — Они-сан! Не на… — воскликнула девушка в надежде докричаться до парня, но осеклась, услышав почти не различимый шепот со стороны леса.       — Нинпо: Техника скрытого тумана.       Девушка замерла, неверяще уставившись на опускающийся к земле туман. Для неё эта картина знаменовало лишь одно — её брат действительно намеревался выйти победителем из этой смертельной схватки.       — Они-сан… — разочарованно опустила голову куноичи. — Зачем…       Вот оно, еще одно проявление жестокости системы, навязанной этим мелким чудовищем. Вот она — демонстрация всего того, что привнес этот монстр в её деревню. Человек, что еще с утра, преисполненный надеждой и задором, поднимал её с кровати, человек, что с раннего детства носил её на плечах, сейчас уже твердо намеревался лишить свою младшую сестру жизни.       «Ублюдок! — раздираемая жаждой крови одного человека куноичи бросила взгляд на трибуну. — Это все ты виноват!»       Быстрые, тихие, но, тем не менее, слышные шаги приближались к девушке сзади. Она не удивилась — кому, как ни брату знать её слабые стороны?       Да, только так он и мог на что-то рассчитывать. Только в ближнем бою, где на его стороне были и сила, и навыки, её брат имел шансы на победу.       «Скучно. Предсказуемо. Не оригинально, — думала пышущая яростью девушка, прислушиваясь к приближающемуся противнику. — А против меня и глупо».       Глубокий вздох, заученная серия печати, концентрация чакры и…       — Футтон: Обжигающий пар! — резко развернувшись, куноичи встретила приближающегося врага массивным потоком раскаленной дымки, фактически не отличимой от стелящегося вокруг тумана.       Крик. Громкий, режущий уши и терзающий сердце крик её родного брата повис над стадионом. Как же ей больно было его слышать… Как же быстро трясущиеся руки сложили следующие печати…       — Футон: Стелющийся ветер, — чудом не заикаясь, выдохнула куноичи. Легкий порыв воздуха пробежал по ногам, приятно щекоча открытую кожу, и, усиливаясь, поднимался все выше, прогоняя повисшую над полем боя туманную дымку. Бледный покров исчез… оставив только скулящее от боли тело.       — Аники! — вырвалось у девушки, видевшей как брат, кусая губы, боролся с причиняемыми ожогами муками в попытках подняться. — Не вста…       — Заткнись!       Куноичи замерла. Голос, что она услышала, не мог принадлежать её брату: слишком грубый, слишком резкий, преисполненный отчаяньем, завистью и жалостью. Никогда раньше он не кричал на неё, не смотрел на неё так. Где тот родной ласковый и веселый голос, что будил её по утрам, что выгораживал перед родителями и намного более старшими одноклассниками в Академии? Где тот заботливый любящий взгляд, который встречал её каждый новый день?       Не здесь.       — Заткнись и сражайся! — надрывным голосом вскричал парень, с трудом держась на обожженных ногах. — Мы оба знаем, чем все это закончится! Так что прошу, хотя бы не оскорбляй меня своей жалостью!       — Они-сан… Я… Я не хочу… Я не могу…       Она действительно не могла. Борьба, что велась внутри неё, остановилась, все планы, что она успела наметить в свои неполные одиннадцать лет, отодвинулись на задний план. Был только он — брат. Брат, что со страхом и смиренностью, практически просил убить её.       — Ты должна! — вскричал парень практически со слезами на глазах. — Если выжить должен только один, то пусть бестолковый бездарь умрет от руки маленького гения!       Девушка в ответ лишь мотала головой, ища выход из патовой ситуации. Куноичи знала — эта арена, в этот день могла выпустить лишь одного из них. Только одного… И быть этой единственной она не желала. Только не благодаря жертве брата.       — Ты так говоришь… но тогда почему… — девушка продолжала искать причины и оправдания, когда взгляд зацепился за торчащий позади Каменный кол, что лишь недавно чуть не лишил её жизни. — Зачем ты пытался?       Обожженное, искривленное в гримасе боли лицо брата на миг нахмурилось, но вновь просветлело. Его оскал сменился вымученной, искренней улыбкой, руки расслабились и повисли вдоль тела, а из ранее сжатой за спиной ладони выскочил спрятанный кунай.       — Наверное, — горько усмехнулся парень, — во мне еще была искорка надежды. Теперь её нет… Ну что, давай закончим этот фарс? ..       Она не могла ответить, не могла кивнуть, не могла помочь брату умереть с честью. Не могла…       Но должна. Если брату и суждено погибнуть то пусть уж лучше от её руки, а не этого чудовища.       Трясущийся подбородок медленно опустился вниз…       …Измученный краткой схваткой, с двумя спаленными ладонями и проткнутой икроножной мышцей он стоял на коленях перед безусловным победителем этого боя. Его покрытое волдырями лицо выражало лишь смирение и удовлетворение, его руки опустились на землю и больше не поднимались. А он смотрел. Смотрел ей в глаза.       — Прежде… чем ты сделаешь это… — с трудом, глотая слова и буквы, говорил парень, — а ты сделаешь это… позволь мне первым поздравить тебя…       Девушка кивнула, с иглой в сердце, наблюдая за последними минутами жизни своего брата. Она хотела, чтобы он говорил. Она хотела, чтобы он как можно дольше оттягивал неизбежное.       — Ты сдала экзамен… молодец… я горжусь тобой… и… расти сильной… Сделаешь? Ты ведь не подведешь меня, сестренка?       Девушка мотнула головой, глотая так и не выступившие на глаза слезы. Она приняла решение. Битва внутри неё закончилась. Путь наметился. Она отдаст долг всей деревне, убив самодовольного выродка, и займет его пост. Она сделает так, чтобы больше никто не испытал того, что предстоит испытать ей.       — Давай… — вновь раздался слабый, нервный, дрожащий от страха голос уставшего человека. — Впечатли меня!       Куноичи кивнула. Она сделает это красиво. Она покажет ему пока что единственную доступную ей технику этой стихии.       — Йотон…       …повисшую над стадионом тишину нарушает стук падающего тела. С прожженной насквозь грудиной, с опаленными краями раны и бледным лицом шиноби распластался на низкорослой траве. Его последний вдох замер на полпути, знаменуя конец короткого, но морально тяжелого сражения.       — Победитель… — громоподобный ненавистный голос пролетел над стадионом, спугивая рассевшихся на ветках птиц, — Теруми Мей!