Безумства мне укажут путь

— Мэйсон невежлив. А невежливость мне до жути… мерзка. — Подумываете съесть его? — Пожирать наглость стоит при любом удобном случае. Ганнибал

      Завтра, уже завтра чёртово заседание. Тёрнер заявился с утра и уведомил нас. Тёрнер в уродских очках, отвратительной рубашке и с дурацким чёрным кейсом, в котором побывало дел больше, чем клиентов у опытной проститутки. Какова моральная сторона адвокатов? Если принять тот факт, что на защиту имеет право каждый гражданин, то безусловно, адвокаты — это этакие правозащитники, парни с нимбом на голове, готовые встать грудью на амбразуру. Но если детально рассмотреть работу адвоката, то с его стороны ведётся двойная игра, с одной стороны эта тварь не дрожащая продаёт себя клиенту, с другой, продаёт клиента суду в яркой упаковке благочестивого гражданина и страдальца. Смысл адвокатской защиты не в том, чтобы суд над клиентом был честен, а в том, чтобы он в любом случае состоялся в пользу клиента, а значит, с него были сняты все обвинения, или назначенная мера наказания была бы мягче, чем мог заслуживать и ожидать подсудимый. Так кто такой адвокат? Это человек, который продаёт свободу, причём в равной степени виновным и невиновным, разница лишь в том, сколько гонорара вы ему предложите. Адвокату плевать убили ли вы троюродную бабушку ради наследства, трахнули несовершеннолетнего, расчленили супругу, похоронили сорок кошек соседки на её же участке, или проломили череп за банку пива конкуренту в супермаркете. Важно лишь то, сколько вы ему заплатите.       Клод заплатил много, это значит, что Тёрнер только что облизывать меня с ног до головы не должен. Но он этого не делал. Задавал каверзные вопросы, ехидно поджимал губы и ядовито улыбался, когда вдруг Клод оставлял меня с ним наедине. Словно я какая-то мелкая сошка, которую облагодетельствовал мой демон. Хотя Фаустус убеждал меня в лояльности Тёрнера и говорил, что я просто слишком мнителен, я не верил этому козлу адвокату ни на минуту. А потому нервничал, дёргался и почти перестал спать. Конечно Клод наслаждался! Как мог он пропустить сей счастливый момент для оттачивания своего мастерства сарказма? Я не слишком обижался на него за это, потому как отдавал себе отчёт в том, что на его месте вёл себя также. Правда, свои отвратительные черты в других раздражают особенно. В Клоде меня буквально выводило из себя его равнодушие к чужому состоянию, точнее к моему. Как я и сказал, сия черта присуща и мне. Не могу сказать, что я раскаиваюсь по этому поводу. Ну не трогают меня страдания людей, хоть ты убейся. Эгоист до мозга костей. Но стоит пренебречь мной, как я начинаю ненавидеть весь мир, проклинать его и готов клянчить любую ласку или внимание любым доступным методом. Клод знал об этом и потому высмеивал и это. Чёртов демон с его глубокими познаниями психоанализа.       Клод сидел в кабинете за ноутом и, как всегда, делал вид, что работает. Или и правда работал. Вообще, на начальном этапе наших отношений, я просил его прикрытие в виде источника дохода. Я просто не думал, что он будет действительно заниматься бизнесом как обычный человек. Когда-то он чай заваривал щелчком пальцев, в прямом смысле. А тут надо же какой занятой? Кнопки на ноуте нажимает. Для полной гармонии ему вертлявой секретарши не хватало и бесконечно печатающего принтера.       — Во сколько завтра заседание? — как бы между прочим спрашиваю я, не решаясь от чего-то, сесть в мягкое кресло напротив стола Клода.       — В двенадцать, я думал, что ты подслушивал, пока я говорил с Тёрнером, — Клод оторвал своё лицо от монитора и хмуро посмотрел на меня. Ну вылитый отец, разочарованный в своём сыне. — Кстати, он был не слишком доволен тем, что ты не пожелал проговорить с ним все ответы ещё раз.       — Я похож на попугая?       — Ты похож на безалаберного, безответственного мальчишку, кем в общем-то и являешься.       — Спасибо, Клод. Очень ценное замечание.       — Ты сам хотел более тёплых семейных отношений.       — О панибратском отношении речи не шло. Я уже не говорю о постоянном чтении морали.       — Мне вернуться к официальному обращению, господин? — насмешка в его голосе столь откровенна, что у меня невольно от злости заскрипели зубы.       — Уволь, как ты сам говоришь. Звучит, будто ты престарелый клиент-мазохист, а я твой топовый мальчик с кнутом и наручниками, — Клод улыбнулся и вновь уткнулся в монитор. Доволен, ещё бы. Выиграл раунд.       — А если я не хочу идти? — спросил я, глупо надеясь на что-то ободряющее.       — Мы не пойдём, а я буду разочарован.       — Меня твоё разочарование разве должно трогать?       — Но оно трогает, — возразил мне Клод. На это мне ответить было нечего. Трогает. Ещё как.       — Ты мог не прийти тогда, — вдруг ляпнул я, даже не думая. — Не то, чтобы я боялся.       — Значит боялся, — меланхолично ответил демон.       — Боялся. Но ты пришёл.       — Контракт, Алоис. Когда ты запомнишь это? — Клод тяжело вздохнул и, сняв свои очки потёр переносицу.       — Ты тогда сказал мне в машине, что можешь разорвать его и я всё равно достанусь тебе, тогда почему ты всё ещё со мной? Надеешься выполнить его? Или тебе нужно что-то другое?       — Тебе нужно объяснить принципы приготовления душ?       — А можно?       — Почему бы и нет. Ты всё равно умрёшь, — Клод вдруг встал изо стола и вплотную подошёл ко мне. Он пихнул меня в кресло, стоящее позади, но когда мне уже казалось, что я упал в него, меня окутала тьма. Я потерял из виду Клода и услышал его голос. Это был громогласный загробный глас, которому нельзя было противиться.       — Люди — пища, как для вас пища — животные, так вы — пища для нас! Покупая вырезку, люди стремятся купить свежую, с молодого бычка или коровы. Когда они покупают её, то идут за приправой, овощами и прочими ингредиентами, чтобы вырезка получилась сочной и нежной. Они обжаривают свежую отбивную на сковороде в красном или в белом вине, посыпают перцем, добавляют к ней томаты или цуккини, или баклажаны, или сладкий перец, чеснок, имбирь, прованские травы, соевый соус или соус, приготовленный на основе оного. В общем, они делают всё, чтобы мясная вырезка была такой, что когда человек взял бы её в рот, он бы хотел ещё и ещё. Они подают говядину на больших фарфоровых блюдах, украшенных незатейливыми рисунками, которые бы не отвлекали внимание от еды, а оттеняли её. И вот, когда стол накрыт, все гости сидят, а на тарелке каждого гостя лежит кусок мёртвой обжаренной коровы, которая и не подозревала, какие почести ей окажут после смерти, все начинают пробовать, вбирать в себя оттенки вкуса, горечь убитого мяса и сладость смерти, — всё, что несёт в себе стейк, забывая как подло и жестоко поступили те, кто держал эту корову, заботился о ней. Поедать любимых, Алоис — значит отдать им почести, значит полюбить их в высшей степени. В этом нет ничего жестокого, это закон жизни. И тут тоже самое, Алоис, никакой тайны и жестокости. Это принцип по которому живут демоны. Мы отбираем молодое сочное мясо, подбираем ингредиенты и готовим вас на сковороде, кладём к вам другие компоненты, дабы они оттеняли ваш вкус, к примеру: Шталь или Близняшка, добавляем специи в виде страданий от воспоминаний, горечи от потери первого друга, слёз от разочарований. Всё это обжаривается вместе и подаётся на самом лучшем блюде. А потом, когда человек готов к употреблению, я вгрызаюсь в его душу и не могу остановиться, я пью ещё и ещё, пока вы не заканчиваетесь. Но и тогда я не сыт, я вновь беру мясо и так из года в год, из столетия в столетие! Как вы изо дня в день, из месяца в месяц, я поедаю вас, как вы едите животных! И в этом всё, в этом вся ваша и моя жизнь! Нет никакого секрета! Всё дело только в ингредиентах, в мясе, в еде, в пожирании одного, чтобы другое смогло жить и цвести. Мясо, Алоис, — все вы всего лишь куски мяса.       Голова кружилась, запах жаренной говядины заполнял мой нос, а голос Клода — уши, меня мутило. Я видел куски мяса, которые рубит повар, я видел, как огромные крысы слизывают капельки крови с пола. Мясные продукты на прилавке, а люди покупают и покупают, едят и едят. Я видел себя, свои руки и ноги, отдельно от себя. Люди покупали и их. Они своими огромными челюстями вгрызались в мои кости, жадно отрывали плоть с рук, и жуя, и чавкая, глотали. А потом я увидел себя целого, я лежал на огромном блюде, как свинья, только что во рту не было яблока, мои глаза были закрыты, а голое тело запечено с желтоватой корочкой. Зелёная трава и овощи украшали меня с боков. Аристократы и бизнесмены подходили и тыкали в меня своими вилками, резали ножами и ели и ели. Все ели меня и друг друга. Всё поедало и на этом и всё начиналось и заканчивалось. Моё запёчное лицо с поджаристой корочкой было так безмятежно и так отвратительно хорошо приготовлено, что я не выдержал и блеванул. Меня рвало, в ушах шумело.       Я — зажаренная свинья, я — кусок мяса и даже душу мою пожрёт демон. Господи, да зачем же я был рождён червем? И зачем показал мне это? Зачем ты создал уродливое месиво? Неужели только затем, чтобы сказать мне, какое дерьмо всё вокруг? Я — дерьмо. Весь мир — это огромное дерьмо, яма для испражнений, природа поедает сама себя в бесконечном витке времени и нет этому конца и края. Спирали закрутились в моей голове с такой быстротой, что я не мог сосредоточить свой взор хоть на чём-то. Я просто кружился в бесконечности, раскачивался как на качелях. Из раза в раз превращаясь во что-то новое. Но неизменно я оставался свиной отбивной, которую обжигают, чтобы потом приготовить. Есть ли жизнь на Марсе? — спрашивают они. А ведь прежде нужно спросить: Есть ли жизнь на Земле? Я отвечу, нет. Здесь только смерть и рождаемся мы для того, чтобы умереть. Мертвецы — ученые судят о том, есть ли жизнь на другой планете. Это же анекдот. Зачем им Марс? Они же ещё здесь не всех сожрали…

* * *

      — Впечатлительность — не порок, Алоис, и всё-таки я бы хотел, чтобы ты поменьше терял сознание, — к голове приложено мокрое полотенце. Зачем? Зачем это делать? Это разве поможет от ужаса и шока? Или может это избавит от жуткой тошноты? Лицо моего демона бесстрастно. Каким ещё оно может быть? Всегда одинаков. Всегда услужлив. Всегда готов дать морального пинка, хотя сам моралью не обладает.       — Какая теперь уже разница? — вяло ответил я, ощущая во рту отвратительный привкус желчи и горечи. Клод подал мне стакан с водой и я осушил сразу половину.       — Я бы мог вновь начать рассуждать о вкусовых качествах душ, но ты уже выразил мне своё отношение в этом вопросе.       — Ты ожидал другого? — я невесело усмехнулся.       — Некоторые люди обладают той долей самокритичности, которой хватает для того, чтобы спокойно обсуждать такие вещи. О юморе я не говорю, ты им не обладаешь ни в коей мере. А жаль, он бы тоже мог смягчить правду, которая вдруг тебе открылась.       — Такую правду лучше не знать вовсе.       — Для кого как, — не согласился Клод, наконец убирая от моего лба противную мокрую тряпку. Он сидел на моей постели и наставительно смотрел. Как-будто порицал за моё неуместное лежание. Пошёл к чёрту! — Некоторые люди готовы встретиться с вечностью. Они готовы к тому, что их оголённый разум познает хаос. Думаю, это больно.       — Мы говорим о мясе или об абстрактном знании? — спросил я, не понимая к чему ведёт это чудовище.       — Спрятаться в раковину проще всего. Большинство людей так делает.       — Не догадываешься почему?       — Догадываюсь, но не обольщайся, не от большого ума они это делают. А от страха перед неизвестным.       — Наверно потому, что в этом неизвестном живут монстры, подобные тебе.       — Нет, первопричина этому — скудный ум. Ваши мозги устроены так, что большинство радо поддерживать старые традиции и гордиться этим. Новаторов слишком мало. Если бы все вы, подобно Богам известным в Древности начали совершать поступки, наплевав на устои общества и собственные опасения, вы бы слишком быстро развивались.       — Это плохо?       — Очень, — улыбнулся Клод. — Это очень плохо для тех, кто вами кормится. Для нас. Находя радости в сиюминутных глупостях, а ценность в вещах, не имеющих никакого значения, вы думаете, будто отгородились от вечности, от того, что в ней. Но вечность никогда не исчезала, вы просто перестали воспринимать её, однако это не значит, что вы для неё не существуете. Люди на своём островке надежды, где всё, что их интересует — это деньги, за которые они могут приобрести бессмысленные блага и удовольствия, никуда не исчезли с поля зрения. Вы как коровы на пастбище, всегда смотрите, где трава слаще и никогда не видите того, кто пасёт вас.       — Зачем ты мне всё это говоришь? — во рту снова привкус отвратительного гнилого мяса. Откуда? Я ведь никогда не ел ничего подобного.       — Страшен ли суд?       — Что?       — Кажется ли тебе суд страшным теперь? — просто спросил Фаустус. Я прислушался к себе. Отдалённое зудение всё ещё было, но оно более не занимало меня, как всего... час назад?       — Не думаю.       — Всегда есть вещи пострашнее. И не забывай, Алоис, я одна из таких вещей.       — Не волнуйся, ты всё ещё первый в списке, — ответил я, скорчив лицо. — Чёрт, только ты стал похож на человека, как снова эта твоя кровожадность и… Я даже названия этому придумать не могу.       — Просто не обманывай себя, — посоветовал Клод и поправил одеяло. — Я пойду готовить обед. Сегодня я подам сочные стейки. Тебе с кровью или прожаренный? — ублюдок! Какой же он ублюдок!