Безумства мне укажут путь

— Чувство вины — это все равно что мешок тяжелых кирпичей, да сбрось-ка их с плеч их долой… А для кого ты таскаешь все эти кирпичи? Для Бога? В самом деле, для Бога? Так позволь открыть тебе маленький секрет про нашего Бога. Ему нравится наблюдать, он большой проказник: он дает человеку инстинкт, дарит этот экстраординарный подарок, а потом, ради развлечения для своего ролика космических трюков, устанавливает противоположные правила игры. Адвокат Дьявола

      Смотря на себя в зеркало, я невольно подмечал то, каким упитанным стал. Нет, не потяжелел и не оплыл, в моём ещё юном возрасте это практически невозможно; но всё-таки каким довольным я стал и каким сытым. Чего не скажешь о том, что у меня творилось внутри. А внутри была гнилая помойка из страхов и зловонных обид на всех и каждого. Особливо нужно отметить фигуру Клода. Человек — животное может быть и хищное, но хрупкое. Чуть что не так, головой едет, психикой расшатавшейся окружающих пугает, поводы для толков даёт. Меня можно считать субъектом во всех отношениях центральным, потому что всё вышеперечисленное ко мне относится. Чёрт бы побрал мой язык и душу нараспашку. Как-будто кто-то оценит.       — Ты скоро? — Клод в костюме, он конечно всегда в них ходит. Но сегодня на нём необычный костюм: серая тройка в мелкую ёлочку, какую носят только истинные англичане. Покрой старомодный, очки нацепил. Неужели он думает, что сойдёт за добропорядочного гражданина? Скорее на подозрительного пижона в безупречных шмотках. На такого опекуна будут все присяжные облизываться. Заранее их ненавижу.       — Да, — на мне тоже дурацкий костюм, выбранный Клодом. Всё-таки в некоторых вещах он ужасно старомоден. Как-будто нельзя было пойти в джинсах. А так я выгляжу, будто суд для меня какой-то особенно торжественный праздник, на вроде вручения аттестата.       — Тогда идём, — я подошёл к нему и хмуро осмотрел с ног до головы. Да, должно быть со стороны мы представляем собой забавную пару. Точно не отца и сына. Мы с ним совсем непохожи. Да и держит себя Клод слишком отстранённо. Как-будто я ему чужой.       На улице накрапывал мелкий моросящий дождь. Я сел на соседнее с водительским кресло и пристегнулся. Клод молча завёл машину и мы тронулись.       Внутри было страшно и тоскливо, как бывает только перед чем-то ужасным. Такое возможно испытывают перед экзаменом, или новостями о приёме на работу, а может и что-то похуже, когда стоишь в коридоре перед закрытой дверью реанимации и держишь чью-то потную ледяную руку, а из реанимации выходит человек в униформе и качает отрицательно головой. Время смерти 23:18 — фраза, запомнившаяся мне на всю жизнь, большая стрелка на одиннадцати, маленькая между тройкой и четвёркой. Время, когда ледяная ладонь стала ещё холоднее, а твоя собственная, сжатая сильнее, испытывала страдание, но не трогала тебя нисколько, потому что по лицу текли слёзы. Понимание и непонимание. Неверие в происходящее, но вместе с тем ощущение того, что самое страшное произошло. То, чего ты боялся, случилось. Со мной оно происходило два раза в жизни. Первый раз перед этой самой реанимацией, второй, когда я попал в распределительное учреждение по делам несовершеннолетних.       Смотрю на Клода и в этот момент мне кажется, что нет ничего более глупого, чем ехать по шоссе на какой-то суд. Зачем мы вообще занимаемся чем-то подобным? Судимся с кем-то? Зачем воюем друг с другом и причиняем боль? Как-будто от того, что ты уничтожишь другого, твои собственные воспоминания о "23:18" сотрутся или станут иными — светлыми. Не станут. Можно не закрывать глаза, не умолять невидимого Бога, не рыдать в подушку и не сжиматься до состояния комка, надеясь не то умереть, не то просто исчезнуть, вместе с тем, кого потерял. Это невозможно. Смерть не будет милосердна. Она никогда не бывает таковой. И всё, что ты увидишь в очередном кошмаре — ящик и мёртвое лицо, безучастное к тебе и твоему горю, тело, чьё безразличие убивает своей неоспоримостью и реальностью. Ему всё равно. А больше у тебя никого нет, только оно и воспоминание о том, что когда-то ты был нужен.       — Алоис, — Клод тряс моё плечо, пытаясь вернуть к реальности. — Мы приехали. Что с тобой?       — Ты не бросишь меня?       — У нас контракт.       — Нет, ты не понял. Ты меня не бросишь? — я смотрел на него так, будто от ответа зависела жизнь на всей планете, если не в галактике. Он видимо понял, чего я от него хочу, потому что смягчился и, сжав моё плечо ещё раз, ответил:       — Я с тобой до самой твоей смерти и даже дольше.       — Тогда идём.       Зал суда был небольшим. Я ожидал огромного заседания с кучей людей и несколько пафосных судей, заставляющих клясться на библии. Но на деле, для всех тех, кому суд был не в новинку, это было лишь мелким делом о школьном насилии. Это меня несколько успокоило. Мы сели подле нашего адвоката, который пожал руку Клоду и кивнул мне. Когда все расселись, миниатюрная девушка в строгом костюме встала и, взяв со стола синюю папку, зачитала:       — Слушается дело о нанесении физических увечий истцу Алоису Транси, группой несовершеннолетних лиц: Керком Макмилланом, Стивом Олди, Джеком Бишопом. Все вышеуказанные лица явились на судебное разбирательство, — далее секретарь заседания зачитала список свидетелей — в основном моих одноклассников и преподавателей, после чего передала документы судье. Я с интересом наблюдал за этим, пока не прозвучало моё имя и я с несколько оторопело посмотрел сначала на Клода, а потом на Тёрнера, который кивнул мне в сторону судьи. Я встал и нетвёрдым шагом подошёл к стулу подле судьи, произнёс клятву и сел на безумно неудобное место, буквально созданное для того, чтобы сидящий на нём, испытывал стеснение и дискомфорт. Лицо Клода было насмешливым, я угрюмо посмотрел на него, понимая, что помощи от него ждать не придётся.       — Алоис, — голос Тёрнера, всегда жёсткий и недовольный, сейчас стал мягким и участливым. Мой адвокат как-то преобразился весь, являя собой почти психиатра, говорившего с душевнобольным. Возможно всё дело было в том, что в глазах судьи и присяжных, я должен был выглядеть жертвой. — Расскажи, пожалуйста, подробно, что произошло тринадцатого июня.       — Перед самым отбоем, я шёл к кранам умыться. Они располагаются под навесом в самом центре лагеря. Я проходил мимо домика, в который были заселены Керк, Стив и Джек. До крана я не дошёл. Они перегородили мне дорогу и принялись, как это бывает, доставать. А позже, когда им не понравилось то, что я не промолчал в ответ, они втроём избили меня.       — Скажите, Алоис, это был единичный случай подобной жестокости?       — Ранее, я был заселен с ними в одиннадцатый домик, но выселился оттуда, поскольку они вели себя очень агрессивно. Мистер Спирс переселил меня на следующий же день после приезда. Но физической расправы не было, — на последней фразе я невольно бросил взгляд в ту сторону, где сидели ответчики. Рожи у всех троих довольные. А адвокат… На мгновение я похолодел. Я знал их адвоката. Причём знал его анатомически. Мистер Алистер — любитель пожёстче. Худой как палка, волосы прямые чёрные; руки жилистые, сильные, любящие крепко вцепиться в голову, пока костлявое тело яростно вбивало вялый стручок. Кончал только от лицезрения насилия. Мистер Алистер узнал меня, его ухмылка говорила именно об этом. Во рту всё пересохло, а в горле запершило.       — Алоис! — я оборотился к Тёрнеру. Он нахмурился и повторил вопрос:       — Эти трое ранее угрожали вам?       — Только в первый день.       — Спасибо, у меня нет вопросов, — как нет? Как нет?! Спроси меня ещё что-нибудь! Хоть что-то перед тем, как я попаду на допрос к этому чудовищу.       — Слово предоставляется адвокату ответчика. Мистер Алистер, прошу, — Алистер встал и застегнул две пуговицы на своём пиджаке. Подойдя ко мне, он с необычайной восторженностью посмотрел на меня.       — Мистер Транси, у вас были конфликты с вашими одноклассниками?       — Протестую, вопрос не по существу! — тут же откликнулся Тёрнер.       — Отклоняю, — ответил судья.       — Отвечайте! — жёстко потребовал Алистер и я вздрогнул, невольно вспоминая его команды во время наших соитий.       — Да, — ответил я.       — А ранее вы подвергались физическому насилию со стороны своих сверстников?       — Да, — Алистер разочарованно улыбнулся, как-будто надеялся, что я стану с ним спорить.       — А были ли ранее у вас конфликты с преподавателями?       — Нет, такого не было.       — А как же мистер Спирс, вызывающий вашего опекуна почти каждую неделю? Свидетельские показания приложены, ваша честь, — сказал Алистер, обратившись к судье.       — Какое это имеет отношение...       — Вы ведь не самый образцовый ученик, да, Алоис?       — Протестую!       — Отклоняется.       — Так что? Мистер Спирс был вами недоволен?       — Бывало такое, — сдавленно ответил я.       — А какова причина, по которой вас так не любят ваши одноклассники? — напирал адвокат.       — Я не знаю, — ответил я ему, чувствуя, как похолодели мои руки. Во рту было сухо, а в горле стоял ком, какой бывает только перед истерикой. Я попытался сглотнуть его, но почувствовал, что не могу этого сделать из-за сухости. Пытаясь найти глазами стакан с водой, я с сожалением заметил, что такового не было. Зато перед Клодом на столе стояла небольшая бутылка минеральной воды без газа. Фаустус поймал мой жадный взгляд и наклонился к Тёрнеру, прошептав ему что-то на ухо, тот кивнул.       — Мистер Транси, вы когда-нибудь предоставляли услуги, сексуального характера за плату? — в зале наступила звенящая тишина. Если до этого кто-то с кем-то переговаривался, то теперь все взоры были обращены ко мне. Я неверяще посмотрел на Алистера. Он прожигал меня насмешливым взглядом.       — Протестую! — тут же отозвался Тёрнер. — Вы пытаетесь оболгать моего подзащитного.       — Принимается. Мистер Алистер, давайте по существу, — мягко попросил судья.       — Простите, ваша честь, но мой вопрос имеет под собой веское основание.       — Тогда предъявите его.       — Распечатки с сайта, — Алистер достал три огромных фото со мной, которые были опубликованы в моём «агентстве» ещё год назад. Откуда они у него? Неужели этот гондон распечатал их тогда и дрочил всё это время на них. Тёрнер, видимо уверенный, что фото ненастоящие, тут же вскочил.       — Каков источник этих фотографий?       — Сайт, принадлежащий компании, чьей основной деятельностью является продажа сексуальных услуг, — Алистер ткнул в меня моими же фото. — Так вы занимались проституцией, Алоис? — Я смотрел то на них, то на Алистера. Должно же было ему так подфартить. И им тоже — трём мудакам, которые сейчас сидели и взглядами выказывали мне своё презрение.       — Я… — не зная, что ответить, я посмотрел на Тёрнера, который, видимо, понял по моей реакции, что сказанное Алистером — правда. Потом я посмотрел на Клода, его лицо было взволнованным и каким-то сокрушённым. Он как-будто не ожидал такого поворота событий.       — Алоис! Это ваши фотографии?       — Это… это…       — Я прошу перерыва!       — Отклоняю.       — ЭТО ВАШИ ФОТОГРАФИИ?       — Да, — ответил я и почувствовал, что внутри всё рухнуло.       — Да, — сказал вместе со мной Алистер. — Может ли человек, чьим основным заработком всего год назад была проституция, вести здоровый образ жизни среди подростков из нормальных семей?       — Всё не так!       — Разве? Не ты ли предлагал себя этим троим?       — ЧТО? — я вскочил со своего места. — Это уже чересчур, я бы никогда…       — Что никогда? Не переспал бы за деньги?       — Причём здесь это?       — Так ты бы переспал с ними за деньги?       — Нет! Конечно нет, — Алистер улыбнулся.       — Что нет?       — Я не спал с ними и не собирался! — выкрикнул я, но меня уже не слушали. По залу поднялся шум из шепотков.       — У меня пока всё, ваша честь, — откликнулся Алистер и уничижительно посмотрел на меня. Внутри всё клокотало от обиды и несправедливости. Он же запутал меня! Требовал ответы на заранее спланированные вопросы! И он рассказал всем, кто я. И Соме тоже. Я посмотрел на то место, где должен был сидеть мой друг, но оно пустовало. Он ушёл. Не захотел быть свидетелем шлюхи. Что ж, это можно понять. В глазах появились слёзы, я нервно вытер лицо рукавом, стараясь сделать это так, будто просто тру лицо.       Жалостливые взгляды исчезли. Часть присутствующих с любопытством оглядывала меня и жадностью обсуждала друг с другом, а часть презирала. Я видел в их лицах осуждение. Мне было плевать на них, но Сома... Меня бросил Сома.       — Я прошу перерыва! — выкрикнул Тёрнер.       — Перерыв, — судья ударил судейским молотком и тут же встал, намереваясь выйти. Я всё ещё сидел на своём месте, когда Тёрнер буквально вытянул меня за грудки и потянул в холл. За нами пошёл и Клод.       — Это что такое? — шипел Тёрнер. — Вы почему не сообщили мне?       — Об этой информации не должно было быть никому известно. Я не понимаю каким образом…       — Он мой бывший клиент, — ответил я. — И фото у него с того времени остались.       — Что? — тут же взвился Тёрнер. — И вы не сказали мне?       — Я увидел его только в суде и узнал тоже! Откуда я мог знать?       — То есть адвокат Макмиллана занимался сексом с несовершеннолетним проститутом? — сам себе сказал Тёрнер и в его глазах появился нехороший огонёк.       — Мы не хотели, чтобы это было передано огласке, — деликатно ответил Фаустус, смотря на меня.       — Теперь уже поздно. Нужно было сразу мне сообщить. Алоис, почему он спросил тебя, не спал ли ты с этими тремя?       — Откуда мне знать?! — взорвался я. — А вас что волнует только то, что он трахает несовершеннолетних шлюх?! — заорал я на весь холл, чем привлёк к себе внимание всех вышедших.       — Алоис, — попробовал было меня успокоить Клод, но я скинул его руку с плеча.       — И ты тоже! Какого чёрта?! Ты же обещал мне, что никто не узнает! А что теперь? Мой бывший клиент защищает ублюдков, которые трахнули меня втроём на глазах у моего друга!       — Был свидетель? — чёрт, да это Тёрнер вообще слышит хоть что-то из того, что я говорю?! Или его волнует только то, сколько обвинений он сможет навесить этим троим и сколько выторговать морального ущерба и, следовательно, гонорара себе? Я тяжело опустился на скамью, стоящую в коридоре. Меня трясло как в лихорадке, руки дрожали, из носа потекло, а глаза застилали слёзы.       — Почему я? Почему я? — как в бреду повторял я, раскачиваясь. Зал суда, люди, ухмыляющиеся и отвратительные, пошлые. Тёрнер с его ехидной улыбкой. Клод — проигравший. Или нет? А если он подстроил всё, Алоис? Если это его рук дело? Приготовление пищи. Следующий этап по сведению тебя с ума. Как будто ты не знаешь, что он такое. Как будто ты надеешься, что сможешь изменить его. Но ведь даже люди не меняются! Что говорить о демоне. Они все — насмешка над тобой. И все они сейчас сидят и говорят лишь о том, скольких ты обслужил. Все они не забудут этого. Будут вспоминать: А был такой Алоис Транси, несовершеннолетняя шлюха, подавшая иск за избиение. Он бы ещё за изнасилование подал иск, как-будто не сам подставлялся, как-будто не брал деньги. Да он же сам просил, сам раздвинул свои ноги, подставил свою разработанную дырку, а когда ему отказали, принялся обвинять в избиении. Лживая шлюха. Лживая текущая шлюха.       — Алоис, — как сквозь водную толщу доносился голос Клода. — Алоис, — ублюдок, лживая тварь, притворяющийся другом, контрактором. Он за них. Конечно за них. За кого может быть демон? Разве кто-то был на твоей стороне после смерти матери, Алоис? Разве тебя защитил хоть кто-то после того, как ты остался один? Нет. Все они только и делали, что причиняли тебе боль. Они ненавидят тебя и все они хотят, чтобы ты сдох. Сдох как можно унизительнее, как можно больнее, в собственной блевотине, моче и чужой сперме. По другому у шлюх не бывает.       — Алоис, — рука бьёт по щеке. Не больно. Не больно. МНЕ НЕ БОЛЬНО! Мне вообще не бывает больно. Я человек, который не чувствует.       — АЛОИС! — на лице Клода мелькнуло что-то вроде удивления и страха. Сумасшедшие невкусные, Клод? Так ты же сам всё для этого сделал. Разве нет? Не в этом ли смысл? А этот театр абсурда, который ты почему-то назвал судом — это суд надо мной. Ты вытащил всё. ЧЕГО ТЫ ЕЩЁ ХОЧЕШЬ? У меня больше нет тайн. Все ночи, проведённые с клиентами твои, Клод. Дарю! Дарю тебе каждого! Все свои воспоминания. Береги их, Клод, каждое выстрадано. Человек может дать другому только боль, на большее он неспособен. ПРЕДАТЕЛЬСТВО! Предательство, Алоис, они все предатели! И он самый главный. И Сома, он тоже предатель. Он подослан Клодом, как Шталь. Все они ненастоящие, все они придуманы твоим демоном, чтобы свести тебя с ума. А может, может и Клода нет? Может это всё ты, Алоис. Только ты, в своей голове. Ты ведь всегда в ней один. Как доказать, что реальность реальна, Алоис? Разве это возможно? Реальность — это то, что можно потрогать, но как доказать то, что тактильная составляющая твоего ума не подделка?! Именно, Алоис! НИКАК! НЕРЕАЛЬНО! Нет Клода, нет его руки…       Ты один в темноте, в густом мраке из слизи, а вокруг черви, слепые и разлагающиеся, гниющие и зловонные и ты тоже. С чего ты вообще решил, что существуешь? Разве у тебя была мать, которая любила тебя? Ты вообще её лицо помнишь? Нет. Ты помнишь только время. А время чего? Что это такое время? Его нет, нет. Всё только в хаосе, в бесконечности, а ты, ты — это песчинка на скале равнодушного мироздания. Ты — это ворох сухих листьев, думающих, что они единое целое. Ты — множество несуществующих возможностей, гипотетичностей, которые занимаются самоистязанием, развлекают сами себя, придумывая истории о самом себе. Но никакого самого себя нет, тебя нет. Ты один и тебя нет. И только потому, что ты думаешь, что ты существуешь и существуют все остальные, ты страдаешь. Густая пена безнадёжности, вот что ты такое. И всё, что ты делаешь — это считаешь. Один свой, два чужих, трое своих и двое тебя. Один — дурак, а второй — псих. Где конец началу? В какое путешествие ты отправился и когда прибудешь на конечную? И почему ты едешь уже в гробу, Алоис? Да, жизнь — умирание, но разве это повод жить в гробу?       — ГДЕ Я?!! — заорал я, когда понял, что темнота, в которой я нахожусь, это и есть я, а больше ничего нет. Тогда вдруг появился свет и я смог дышать. Лёгкие опалило воздухом и болью, а из горла вырвалось рыдание. Я ощутил колючую ткань под щекой и увидел мелкую ёлочку, прямо перед глазами. Я всхлипнул и ощутил что под носом на безупречный пиджак Клода натекла лужица соплей. На затылке рука, осторожно массирующая голову.       — Где мы? — хрипло спрашиваю я, заикаясь.       — Дома, — ответил он. — Ты впал в истерику, а потом потерял сознание. — Когда он это сказал я понял, что лежу на боку, прижатый к Клоду на своей кровати. От него исходил едва уловимый запах одеколона. Не думал, что он пользуется чем-то подобным. Было тепло и уютно лежать вот так. Клод не пытался отодвинуться и продолжал гладить меня по голове. Я только теснее прижался к нему, игнорируя чесавшуюся щёку из-за шерстяной колючей ткани пиджака Клода.       — Как заседание? — спросил я, содрогаясь при воспоминании.       — Никак. Я подам иск за разглашение конфиденциальной информации на адвоката Макмиллана.       — Зря, я больше в суд не поеду.       — Не нужно, я получил у психиатра заключение о твоём состоянии. И ты обеспечил добрый десяток свидетелей сегодня. Этого вполне хватит, — фальшивое заключение, Клод? Решил сыграть нечестно? А, впрочем, какая мне разница? Я присутствовать там не собираюсь.       — И как он оценил моё состояние? — тихо спросил я.       — Тебе зачитать дословно? — я не ответил, понимая, что не хочу знать. Меня убаюкивала рука и это мерное дыхание его груди. Постепенно я погружался в сон. Не такой страшный как обморок, наоборот что-то тёплое и приятное. А самое главное — светлое, сотканное из воспоминаний о моём недолгом счастливом детстве.