Выбор Коин

POV Альмы Коин

Сегодня я могла стать мертвым президентом — казненной по требованию главарей повстанцев трех дистриктов. Самых влиятельных и сильных. Но всё вышло по-другому. Я жива и теперь могу держать Сойку-пересмешницу за шкирку. Я не позволю ей спалить Панем! Надеюсь, что успею. Должна успеть! А Чопперу с Пейлор — сверну шею. Но, обо всем по порядку… Когда в зал заседания вошли эти двое, у меня в глазах даже потемнело от ярости и гнева. Мало мне этой неуправляемой девчонки, Китнисс Эвердин, наивной, но дерзкой и наглой, так ещё и Капитолиец! Уже второй по счету, после Хевенсби. «С меня довольно!» — так возмущённо крутилось в голове, что хотелось скрипеть зубами. Тринадцатый превращается в «место отдыха» для проклятых капитолийцев! Задыхаясь, я даже забыла о сильнейшей боли в затылке! Ничего, сейчас я вышвырну его отсюда! — Кто позволил гражданскому, без допуска первой степени, войти сюда? Генерал Картер, это вы приказали? — ошеломлен, значит — он, ну держитесь теперь! — Сэр, это злостное нарушение строгого режима секретности. Идет война с Капитолием, и мы позволяем его уроженцам присутствовать на сверхсекретном совещании. Я требую наказания виновных лиц! — вот так их, болванов, сами подставились. Сейчас возьму в руки хлыст и покажу, что президент дистрикта — это я! — Вот что значит воспитание Селзника! Браво, Альма! (Прим. Селзник Смайт — отец А. Коин). Но, увы, ты ошибаешься. Приказ отдал я, этот молодой человек не простой капитолиец, это — Цинна, сын Петрония. Вот и подумайте, друзья мои, сын основателя и главы нашего подполья в Капитолии имеет право здесь присутствовать или нет? — звонкий голос был похож на голос двадцатипятилетнего юноши, но принадлежал он самому необыкновенному из жителей тринадцатого— Ричарду Гарленду. Неизменному и незаменяемому в течении 45 лет руководителю энергосектора, физику-ядерщику и бессменному заместителю шестерых президентов тринадцатого. Гарленд был очень немолод, но его энергия, задиристость и проницательность по-прежнему приковывали к каждому его слову всеобщее внимание. Ни у одного жителя, да что там жителя — ни у одного руководителя революции язык бы не повернулся назвать этого 88-летнего бодрого человека — стариком. Я, пораженная его словами, молчала, но все равно остро чувствовала, как именно в этот миг меня пронзило осознание всей горечи и боли моей семьи, которые неизменно причинял Капитолий. *** В моей семье ненависть к этому Городу была даже сильнее, чем у других в тринадцатом. Память. — «Горе тем, кто забудет», — говорил мой отец. Мой дед, Френсис Смайт, капитан артиллерии во время «Первой Панемской гражданской», которую Капитолий с невероятным трудом выиграл. Да и то, благодаря фанатикам-горцам из Второго дистрикта, которых мало было убить, их надо было еще победить. Так, с грустью, говорил папа, третий президент «Свободного дистрикта Государства Панем № 13» — Селзник Смайт, оставшийся сиротой в два года, после того, как капитан Смайт был убит в бою при неудачном взятии Четвертого дистрикта.  — Смайты не сдаются! — выкрикнул мой дед, когда капитолийцы ворвались на нашу батарею, снаряды уже закончились, но оставался еще ящик с динамитом, и капитан Смайт пожертвовал собой, взорвав динамит. Ни один капитолиец не выжил. Мы — Смайты! И я, Альма Коин, — тоже! Воспоминания моей матери еще страшнее, ее история гораздо трагичнее, чем у отца. Ей семья, Синклеры, простые фермеры, родом из Девятого дистрикта. Во время войны там не было особенно жестоких боев, как в Первом, Втором, Четвертом, Шестом и, в особенности, Одиннадцатом дистриктах Панема. Армию повстанцев страшно разгромили зимой в Шестом, и мы, армия бывших рабов, ныне восставших против тирании Капитолия, откатились в Девятый, а потом с боями отступили в Десятый и Двенадцатый, и только в Двенадцатом смогли закрепиться. А в Девятый пришли они — «Освободители», солдаты Капитолия. Сильные, закованные в стальную броню, здоровые, красивые, наверное, и… безжалостные. Им надо было оказывать почтение, как рассказывала моя мама. Девушек они не трогали, но за одно-единственное неосторожное слово — подвергали публичной порке. 20 ударов. Женщины после такой экзекуции почти все умирали. Мужчины выживали, но в незначительных количествах. Тетка матери, Ава Синклер, была смелой и отважной девушкой, и она не побоялась назвать капитолийских солдат единственно подходящим для них словом — «Ублюдки». За что ее прилюдно бичевали на центральной площади. 50 ударов. Она умерла после 40-го… А потом наши перешли в наступление. Капитолийцы презирали наши войска, наших солдат называли голодранцами и сбродом, за что им досталось вдвойне. Лишь горцы Второго никогда не говорили таких слов. Они испытывали уважение к храброму врагу и никогда не расстреливали пленных. А капитолийцы расстреливали… Но и повстанцы, в свою очередь, частенько не щадили пленного врага. Это, конечно, не по правилам. Сдавшегося врага надо обезоружить, но убивать пленных — тягчайшее воинское преступление по законам Тринадцатого дистрикта. Я знаю, но тогда все было по-другому. Но капитолийцы начали это первыми! Так говорила моя мать. Синклеры бежали из Девятого, когда за дистрикт развернулись упорные бои, повстанцы перешли в наступление, и бежать — значило уцелеть. После года владычества Капитолия Синклеры и стали беженцами, голодными, оборванными, завшивевшими, но… уцелевшими от пуль и снарядов «Законной власти». Тринадцатый дистрикт дал всем беженцем кров, медицинскую помощь и нормальное питание. А когда дети подросли — и образование. И работу каждому жителю, достигшему пятнадцати лет. А Капитолий бесплатно давал только петлю. Поэтому, с раннего детства само слово «капитолиец» вызывает во мне внутреннее негодование, но основное чувство — ненависть. В Капитолии живут те, кто и людьми то называться не могут. Звери! Вот и этот молодой капитолиец, Цинна, вызвал у меня первую реакцию — страшную ненависть. Которую скрыть не смогла даже моя хваленая железная выдержка. Выдержка — заслуга и гордость моего отца. — Помни, Альма, мы — Смайты! — его любимое выражение. Сурово. Насмешливо. Строго или ласково. Он всегда был для меня и для мамы безупречным примером. Всю жизнь. Даже необыкновенный человек, Айвори Коин, мой погибший, горячо любимый муж, не стал более сильным примером, чем папа… Но этот капитолиец сбил меня с толка своей реакцией. Я слышала, что он стилист этой невозможной Эвердин, что он сделал ее такой, какой ее видят люди и что он мирный и незлобный человек… Но он посмотрел мне прямо в глаза, и в его темных карих глазах я увидала то, чего меньше всего ожидала увидеть в глазах коренного жителя самого ненавистного для меня места на земле, Капитолия, в его глазах сияли Раскаяние и Стыд. ОН чувствовал и знал, чем вызвана моя сильнейшая враждебность по отношению к нему. Обида, гнев и ярость, вызванные беспримерными по бесчеловечности преступлениями Капитолия. И он, Цинна, признал и не отрицал свою личную вину в них. Он готов был отвечать и нести ответственность. Но я знала, что он имеет большие заслуги перед делом Освободительной революции. И что его жестоко пытали по приказу Сноу. Я не увидела в его глазах ни обиды, ни протеста, ни возмущения. Лишь искреннее понимание и готовность принять на себя всю вину. Если это нужно. Если этого потребую я. И он смог вызвать сомнения и неуверенность внутри меня. Я испытывала смешанные и очень необычные для себя чувства, поэтому не стала возражать против его присутствия на совещании, пусть и с наивысшим ограничением по допуску. Потому что я не смогла увидеть в нем врага, как ни старалась. «Цинна — не враг» — моя уверенность, подкрепленная многолетним политическим опытом и инстинктом власти, была абсолютной! *** — Так как Совет признал допустимым присутствие мистера Джонстона, переходим к повестке дня. Главный вопрос следующий: кто несет ответственность за массовую гибель населения в дистриктах и как Совет отреагирует на требования командующих силами в трех дистриктах? Одиннадцатом, Восьмом и Пятом. Есть требование отставки нынешнего правительства дистрикта. Командующие, а именно Чоппер, Пейлор и Вэнник, обвинили Тринадцатый дистрикт, и лично президента Коин, в предательстве. Поэтому ей будет дано слово последней, а сейчас — прошу высказывать свои мнения, господа, — бесстрастно прозвучали слова секретаря Совета — Санденс. «Ну, нет, я буду биться до последнего! Картер и компания желают моего падения? Я — дочь Селзника Смайта! Смайты не сдаются!» — думаю я, откинувшись назад в кресле, затылок безумно сильно болит, аж вопить хочется! — Первым свое мнение выскажет глава службы безопасности дистрикта Тринадцать — полковник Иеремия Боггс, — слышу мелодичный и красивый голос Санденс. Сейчас решится вопрос, права я была или ошибалась, буду жить или же сегодня умру.