Выбор Коин

POV Селзника Смайта (продолжение): Начальство начинает расходиться, даже моя жена уходит, как же, у неё важные дела — проверить уроки у Альмы. Теперь-то понятно, почему Сельма грозилась надрать ей уши: дочь допоздна засиживалась в лаборатории, изобретая беспилотник. Я, конечно, ни сном ни духом, но Сельма опасалась, что «спецпроект» плохо отразится на успеваемости дочери. Ну это она зря, я всегда верил в Альму! У нее такое упорство, пожалуй, даже у меня не всегда хватает терпения и сил настоять на своём, даже я изредка прогибаюсь. Альма — никогда! И это при такой строгой и требовательной матери! Сельма никогда не прощает ошибок ни себе, ни другим. «Принципиально!» — любимое мерзопакостное словечко моей «большой девочки». Вероятно, она очень редко прощает их и мне, иногда, самую малость. Да и только потому — всё, что делаю я, очень важно абсолютно для всех. И Сельма взвешивает на своих «атомных часах» мои персональные грехи и безошибочно определяет соотношение. Лишь это имеет значение, ведь у Сельмы острый, аналитический, математический ум. И она умеет добиться редчайшей вещи — холодной беспристрастности, эмоций ноль, только честность и объективность, и именно поэтому я безоговорочно принял ее аргументы о страшной угрозе, нависшей над Тринадцатым. Нет другого человека, кого бы я знал, кто так умеет «отмести всё несущественное», и сделать единственно верный вывод. Холодный как лёд. Мало какой руководитель, даже с огромным опытом административного управления, может похвастаться такими качествами. Поэтому положение не просто угрожающее, оно очень серьезное и очень опасное, тревога первой степени. «Красный уровень опасности», как принято говорить в Капитолии. — Смайт, не вижу приподнятого настроения по случаю повышения в звании! — с улыбкой говорит, подходя ко мне, генерал Шлоссвин, наш «Надмозг», именно он пять месяцев назад буквально «продавил грудью» начало научного исследования, которое сегодня завершила профессор Смайт. Все начиналось с громадным скрипом, я это отлично помню. — У меня вопрос, сэр! — начинаю я важный, очень неприятный, но уж тут ничего не поделаешь, разговор. — Желаете покинуть должность помощника президента? Вы ее переросли, Смайт. Но именно от вас я жду кандидатуры ваших преемников. Двух офицеров, из секций, не из главного штаба, не старше 35 лет и не выше майора. На новом посту вы будете ими руководить. И, так как свободного времени у вас практически не будет, ребята должны быть очень толковые. Так, что это басни, мистер Шлоссвин? Новое назначение? Кем?! У меня аж мороз по коже, потому что президент лукаво и слишком несерьезно на меня смотрит, он как раз выходит из зала совета в этот миг. В чем дело?! — Нет, генерал Смайт, ваше новое назначение будет не шеф секции артиллерийского и ракетного вооружения. Вам только что поручено начать коренное переустройство всей нашей долгосрочной стратегии. Стратегии, Смайт! Стратегию определяет президент, вы забыли? У меня невольно отпадает нижняя челюсть, мысль крутится в голове, но не даётся, сейчас мне ясно одно — меня двигают не бок, а на самый верх. Куда? В кресло президента Тринадцатого дистрикта! — Смайт, мы с Джоном (т. е. президентом Робинсоном) долго выбирали кандидатуру младшего офицера, который по всем личным качествам будет подходить для того, чтобы стать первым президентом, родившимся в Бункере. Тебе было семнадцать, когда мы приняли это решение, так что все делалось с очень дальним прицелом. И этот выбор дался нам непросто, потому что каждый человек имеет недостатки, и ты, Смайт, их не лишён. Запомни мои слова: твоя ахиллесова пята — самоуверенность и недостаточно холодная голова. Скажу больше, будь у твоей жены более мужской склад мышления, и не будь она выдающимся ученым, она была бы идеальной кандидатурой в президенты! Офигительно! У меня сейчас от бешенства и ярости, которые переполняют меня, откажут легкие! Я медленно тянусь к ингалятору, а у самого в голове пульсирует мысль: «Они с самого начала видели во мне не героя, не разведчика, не такого безумного в храбрости отчаянного „рубахи-парня“, ни хитреца Смайти, а лидера!» Обидно, честно говоря, потому что мне не было дано вычислить Их. Я никогда даже не думал, не имел никогда амбиций «царя Горы». Я действовал сорок лет по велению сердца. Безответно, доверяя только инстинктам и своему чутью. Потрясение, которые испытываю я сейчас, не идёт ни в какое сравнение ни с чем, что я переживал или испытывал в жизни ранее. Сумасшествие какое-то! — Смайт, настанет время, и вы возглавите Силы Свободы, — ко мне подходит президент. А ведь он ушёл?! — Мне нечего в данный момент сказать, сэр! — я «спокойно» глотаю воздушную смесь из ингалятора. Но как же мне, наконец, успокоиться? Ясно дело: нервы шалят. — Ваше новое назначение — пост вице-президента и заместителя президента Тринадцатого дистрикта. Теперь стратегия долгосрочного развития будет именно вашей главной боевой зада… Ральф, зови медиков, быстрее! — обрываясь на полуслове, восклицает президент. И тут я моментально попадаю в руки Сельмы, её совершенно не волнует сейчас то, что я получил высокое назначение, её заботит лишь то, что у меня сейчас сильнейший приступ. Сельма бледнеет и орет на коммуникатор специальной связи благим матом: — Немедленно бригаду реанимации в штабной отсек! В сознании я лежу на носилках, не задыхаюсь, но дышать по-прежнему очень трудно. Я — большая и важная шишка, моя жизнь сверхценна для Тринадцатого, поэтому меня никуда не несут, а лечат прямо на месте. Голова медленно, но верно проясняется, и вспоминаю, как впервые вошёл в личный отсек президента. Президентом тогда был Юстус Беллоджино, капитолиец по рождению. Странно, но такое тоже было: — Сэр! Кадет четвёртой ступени Селзник Смайт прибыл по вашему приказанию, — чётко рапортую ему. Президент в дореволюционной генеральской форме (с нынешней ее роднит лишь то, что это форма), которая более напоминала парадную униформу капитолийской гвардии, разве что застёжек с орлом Капитолия не было, вместо них были золотые лавровые венки, на каждом из которых сияли тринадцать маленьких серебряных звёзд и одна большая в центре  — символ Капитолия, свободного Капитолия, Капитолия эпохи Основания Панема, «эпохи Равенства и Солидарности». Никто об этом в Капитолии Сноу слыхом не слыхивал, но Тринадцатый дистрикт бережёт нашу общую память, нашу общую историю.

***

— Смайти, просыпайся, опиши, что сейчас испытываешь, — слышу отдалённый, но постепенно приближающийся голос Сельмы. Я в наркотическом тумане, в котором мне снились картинки из детства. — Дышу ровно, но сам будто в молоке, зрение никак в норму не придёт, слышу тебя отлично, но вижу плохо, — чётко и ясно описываю, как просит Сельма. И слышу незнакомый молодой мужской голос: — Именно так, как должно, господин заместитель президента, зрение вернётся к вам ближе к ночи, не волнуйтесь, это эффект яда генномодицифированных комаров-вампиров. Яд входит в состав реанимационного газа для искусственной вентиляции лёгких. У меня для вас хорошая новость: ваш приступ был не аллергический, и вообще, вызван сугубо невротическим комплексом. Нервное утомление — вот общий диагноз. Как жалко, что я не вижу его — говорить вслепую что-то не очень хочется, к тому же, он прав, я чувствую себя совершенно обессиленным. Ясно одно: теперь меня не допустят до новой должности сразу. Это отпуск, Смайт! Но про «комаров-вампиров» где-то я уже слышал. Ах да, Куччи, разведка, в Капитолии какую-то очередную дрянь опробовали, а наши тут как тут — и стащили пару пробирок. Кажется, мне опять что-то вкалывают…

***

Ночь, палата Смайта. — Пап, у тебя глаза движутся! Ты что, видишь в темноте? — голос дочки отвлекает меня от наблюдения за изменением бликов от светодиодов на противоположной стене: голова приподнята, и я могу обозревать всю палату. Кажется, это особый президентский люкс! Неплохо устроился, Смайт! Рыжая головка моей дочери Альмы склоняется надо мной, а её ладошка накрывает мою ладонь. Смотрю ей в глаза и вновь, раз за разом убеждаюсь, что глаза у неё наши, смайтовские, серые. — Нет, в темноте не вижу, я же не кот! — улыбаюсь ей. Вообще глупо, обидно и невыносимо — я так много работаю, что вижу её, главным образом, спящей. Неужели надо было свалиться на койку, чтобы по-человечески пообщаться с единственной дочерью? Есть мысль! Сельма пару раз пускала Альму в свою лабораторию, так почему я не могу притащить свою «маленькую девочку» в свой маленький кабинетик?! Тем более, что меня выселят оттуда, даже насильно, в другой, более просторный! Надо подумать… — Не кот? Не факт, с тобой ни в чем нельзя быть уверенной! — заявляет моя двенадцатилетняя дочь, и это меня веселит, мы смеемся, я и она, отец и его дочка. — Я похож на кота? — улыбаюсь и замечаю, что зрение у меня действительно восстановилось на все сто процентов. — На огромного, быстрого как ветер, сильного как… не знаю, как кто. Как ты! — запальчиво звонким голосом смеётся надо мной рыжеволосая девчонка с серыми глазами и чистым сердцем Смайтов. — Слушай, дочь! А тебя мама не ищет сейчас, а? — проверка! — Пап, опять ты за своё! — недовольно морщит нос Альма. — Мы сидели вдвоем с мамой, потом прибежал этот смешной торопыга Ганц, и маме пришлось идти в лабораторию, ты же знаешь, они там без мамы ничего сами сделать не могут, чисто «старшая группа детского отсека»! — Это мама так про своих коллег сказала? — весьма любопытно, честно признаться. — Угу, мама… Скоро Сотер придёт, — задумчиво произносит моя дочь, и я замечаю, как она сильно устала, детям пора спать: у неё затормаживаются мыслительные функции. — Сотер — кто это? — Твой доктор, папа, имей в виду, он — космическая зануда, но очень сообразительный, он мне задачу по химии помог решить. Синтез белка… — Молодец доктор! А что, у тебя уже органическая химия? По-моему, рано… — Это спецкурс, папа, я сама на него зачислилась. Углубленное изучение химии. Хотя, вообще-то, меня не химия увлекает больше всего… А знаешь, что? Загадки Альмы — это что-то с чем-то, гимнастика для сообразительности и гибкости ума. — Нет, милая, даже не догадываясь! Расскажешь? — Управление и История политических учений! — изрекает это чудо, заставляя мою нижнюю челюсть с грохотом упасть на пол. Обыграла всухую! Финиш! — Пап, а ты умеешь хранить секреты? — немного зевая, начинает Альма. — Умею, — начинаю настораживаться я. — Маме не расскажешь? — Только если ты не натворила нечто очень нехорошее, — строго хмурю брови. Что за секреты, Альма?! — Пока ничего не натворила. — Ребёнок, ты играешь нечестно! — украдкой облегчённо выдыхаю и делаю мрачнейшую физиономию. — Мне один мальчик в нашей группе нравится, его зовут Дрого. УПС!..

***

Проходит ещё три дня. 9:02 по времени Тринадцатого дистрикта «Этот чёртов доктор, Сотер Браунло, бежал из Капитолия специально для того, чтобы превратить мою жизнь в сущее мучение! Его назначили мучить и пытать меня запретами и ограничениями до конца моих дней — персональный доктор-фтизиатр, по призванию своему, чисто — садист!» — А, господин заместитель президента, доброго вам утра! — у Сотера очки в золотой оправе (напоминание о том, откуда он вообще взялся) и густая чёрная-пречёрная бородка. — Через семь минут вы должны быть на электрофорезе, сеанс номер тридцать четыре, поторопитесь. Пожалуйста! — Да, иду, доктор! И ничего невозможно поделать: процедуры, ингаляции, лечение специальными неоновыми лампами, ванные по новейшему методу доктора Бламмергройта из проклятущего Капитолия, и лишь с 12:15 до 14:44 мне разрешено работать. Меньше трёх часов в день, какая ужасная, невероятная, жуткая несправедливость, у меня отняли главное, что у меня есть — мою работу! 12:39 Я, бессильный и изможденный «лечением Сотера Браунло», лежу на деревянной скамейке в «Саду». Это, наверное, самое необычное место в Дистрикте Тринадцать. Когда я был мальчишкой, нас привели сюда впервые и строго-престрого запретили шуметь и вести себя неположенным образом: — В этом месте достигнуто полное природно-натуральное равновесие! Каждый миллиметр территории имеет свою неповторимую экологическую нишу. Отряд, смирно, на экскурсию шагом марш! Мы все обалдело смотрели и даже не пробовали нарушить тишину этого необыкновенного места. Настоящие деревья, три фонтана. Невероятно и непостижимо — настоящая зелёная трава. А воздух? Воздух «Сада» тщательно сбалансирован с научной точки зрения для наиболее комфортной жизни растений и… животных. Мы не сразу их заметили, всем нашим вниманием завладели деревья и цветы, но потом я почувствовал, как НЕКТО прикоснулся к моему правому плечу. Я было подумал, что это мой закадычный приятель Хендрик. Я негодующе повернул голову и замер. На расстоянии вытянутой ладони от меня в воздухе зависло потрясающее создание, маленькое, с вытянутой головой и двигающемся с невероятной скоростью чем-то, потом я узнал, что это называется крыльями. А потом ОНО заговорило, и я оказался очень близок к обмороку: —Сойка-Говорун — птица, достигающая пятнадцати сантиметров в длину! — сказало ОНО. Говорун, создание, почти доведшее мой маленький и неокрепший мозг до беды. — Смайт, не шевелись! Дети, это сойка-говорун, их здесь ровно сорок семь. Селзник, не бойся, ты ему понравился, — как ни в чём ни бывало произнесла мисс Клаттон, наша преподавательница естественной истории, а позже — биологии… А вот сейчас мое утомленное тело требует насыщенного кислородом воздуха (для не оправившихся до конца легких) и полного покоя в вертикальном положении. Хотя бы на час, а лучше — на два. Сотер верно определил, что те два часа, которые мне всё-таки разрешено заниматься своими служебными обязанностями, и так, чтобы я был под его полным контролем и постоянным наблюдением (!), лучше всего проводить в Саду. Это идеально с медицинской точки зрения (я уже три часа не пользуюсь ингалятором, дыхание очень размеренное и спокойное, чудеса, да и только), так и с чисто практической — я нахожусь в месте, куда явиться «просто так» не может даже Президент дистрикта! А вот меня Сотер здесь «прописал», я каждый день, до обеда и после обеда по два-три часа медитирую. Вообще-то, я просто спасаюсь от «доктора-убийцы и мучителя будущих президентов» — Сотера Браунло. Но здесь я доставляю ему минимум беспокойства, почти ни одна живая душа не может проникнуть сюда. В Саду я, не торопясь, готовлюсь принять от Робинсона и Шлоссвина большую часть дел по повседневному руководству дистриктом, а также работу по стратегическому планированию. Теперь оно тоже — сугубо моя компетенция. И жуткая головная боль! Потому что все придется переписать с чистого листа, и это колоссальный, адский труд. Мне сложно даже приблизительно сказать, сколько лет у меня уйдет на него! БА! Посетитель. Ура, ко мне прорвался посетитель, теперь я могу забыть про нескончаемые колонки цифр и поговорить о чем-то более живом и более мне привычном. Я же не «кабинетная крыса», не ученый, я — человек действия. Вернее, был им! Но вид посетителя заставляет меня подорваться и поспешить ему навстречу, помочь, чем только можно — Винченцо Куччи никогда не был (я точно уверен в этом) в такой растерянности и подавленном настроении, ведь он — жуткий оптимист с самого рождения, никогда не вешает нос! — Винни, что случилось, твой старик при смерти, твоя мама? — его отцу 78, а матери ненамного меньше, но они на редкость крепкие старики: бывшие фермеры, самая жизнеспособная порода на свете, у меня Сельма такая. — Слава богу, нет, спасибо, Смайти, мама хандрит немножко, но папа не дает ей приуныть, ты же знаешь, старик у меня «крепкий орешек», — это точно, Винни весь в своего родителя уродился, и его состояние теперь ещё более поразительно. — Тогда что с тобой? — мы устраиваемся на скамейке, красота — ибис чернобровый поёт, голос у него невероятно красивый, причудливый. Винценцо делает рукой такой жест, как по горлу ножом, ясное дело — плохи наши дела. — У нас «крот» завёлся, причем, Селзник, такой кротище, что бы он не сделал, вся система под ударом оказывается. Полный аут, Смайти, полный, — Винценцо не преувеличивает, не такой он человек, а «крот» — это супершпион. Самое опасное заключается в том, что агентура Капитолия у нас была изведена под корень двадцать шесть лет тому назад, капитолийцы вообще не представляют, как живёт и чем дышит Бункер, Капитолий убеждён, что наши боевые силы раз в пять слабее, что мы вымираем и слабеем, в то время как на самом деле мы растём, как на дрожжах, и напади он на нас прямо сегодня, Дистрикт Тринадцать выбил бы агрессору все зубы — нам по силам уничтожить добрую половину их флота. Но если у нас завелся «крот» — это жутких размеров катастрофа, это война с Капитолием в ближайший же год, и самое важное заключается в том, что эту войну, случись она в ближайшие год или пять лет, мы проиграем! Потому, что в Капитолии живет два миллиона жителей, а в Бункере лишь сорок одна тысяча. А перетащить на свою сторону хотя бы половину дистриктов мы просто не успеем! Что же делать? Куччи неспроста сам не свой, положение близкое к катастрофе. Я лихорадочно размышляю над тем, как можно уменьшить, сократить тот чудовищный вред, который в закрытом, изолированном, насыщенном оружием и военной техникой обществе-бункере представляет шпион. И тут в моих отдохнувших и давно оторванных от рутины, спешки и торопливого образа жизни, так сильно давящего в Тринадцатом, рождается странный замысел, и я начинаю работу над первым в новой должности стратегическим заданием, но теперь планы пишу и придумываю я сам, пользуясь этой возможностью по полной: — Слушай, Винни, Синклер (прим. глава контрразведки) ничего ещё не знает?! Куччи делает страшное лицо и отмахивается рукой: — Ты рехнулся! Старики узнают — месяц весь Бункер будет стоять на бровях! — И никакого шпиона не найдут, — издевательским тоном произношу я. Нам обоим смешно, мы, молодые лидеры дистрикта, знаем с детства, какие недостатки у наших «уважаемых учителей». Слабость перед чрезвычайными мерами, которые способны лишь истрепать нервы десятками тысяч людей, но не способными достигнуть желаемого. Так было раньше и будет вновь, если на этот раз мы с Куччи не придумаем «большую каверзу». А мы ещё в отрочестве набили руку в этой хитрости! — Если больших шансов «спокойненько» взять его тепленьким не будет, то что главное? — суетится Винни. — Результат, главное — результат, Смайти! — Правильно, Винценцо! Поэтому мы затаимся, коли у нас с тобой козырных карт нет, и вообще дело — дрянь! Скажи мне, Винни, что тебе известно, откуда «дымок идёт»? — спрашиваю и лукаво подмигиваю. — Из Капитолия, в этом-то и дело, Смайти, старый план развёртывания первого полка Свободной армии всплыл в Капитолии. Наша ячейка в генеральном штабе капитолийцев прислала донесение, обеспокоены наши люди, очень! — Спокойствие, только спокойствие! — говорю, а у самого мороз по коже. Старые стратегические планы остались лишь в 1-2 экземплярах, стащить такой — более страшного, ужасного и невероятного, представить себе не могу, но Винченцо меня просвещает: — Сами планы целы, лежат в сейфе. В двух сейфах. В личном сейфе президента и секретном отделе Архива Тринадцатого, оттуда и сняли копию. Это понятно. — Кто-то из работников Архива? — Не думаю, — возражает Куччи. — Там сплошные старики да инвалиды, а охрана — здоровые парни, от них не скроешься и не убежишь. Тут что-то более каверзное должно быть, а что — пока не знаю. — Я лично дам задание одному очень головастому пареньку из контрразведки, его зовут лейтенант Шиффер. Он будет тих и крайне аккуратен, не спугнёт крота, с Синклером, как зам. президента, я договорюсь, твоя задача — Робинсон, ты ему почти как сын, короче: мы с тобой сети расставим и однажды крот в них запутается намертво. Вот наша сложная задача, которую достигнуть будет ох как непросто, но мы это сделаем, Винни! — У меня родился хитрый план, Смайти, пусть все документы лежат в сейфе Робинсона, без права доступа, а в Архив же с сегодняшнего дня начнут поступать изделия высшего качества, мои умельцы сделают так, что, прибыв в Капитолий, никто не сможет отличить подделку от оригинала, ведь настоящих дел из Бункера там сроду не видели. Канал дезинформации! Вот что ожидает крота! Мы не можем по-тихому его вычислить. Ну и ладно! Пусть трудится, пусть роет. И тогда, наша проблема станет проблемой для капитолийцев! — понижает голос Куччи, излагая свой гениальный план. Так с этого дня в Тринадцатом наступили совсем уж необычные времена.